Тени столь жестокие

Глава 50



Галантия

Наши дни, Вальтарис

Обмахиваясь ладонью, я шла по коридору с красной дорожкой, ведущему к нашим покоям. Это мало помогало отогнать проклятый жар, что следовал за мной повсюду, становясь всё сильнее с каждым новым бутоном, появляющимся на немногих деревьях, оживших после зимы. Как же мне объяснить Малиру, что…

Хихиканье.

Мои шаги замедлились, внимание привлёкло одно из помещений, где слуги держали кубки; дверь была приоткрыта. Через щель я увидела обнажённые ягодицы стражника, штаны спущены до бёдер. С каждым толчком он прижимал хихикающую служанку к стене, и оба были так увлечены совокуплением, что даже не заметили, как я прошла мимо.

Я продолжила путь, пальцы вспотели. Себиан не преувеличивал — это уже третья пара, которую я застала сегодня в разгаре страсти. Весь замок был во власти весны, и каждый в свободное время занимался любовью.

Каждый, кроме меня.

Я вошла в нашу спальню, пустую, но запах лемонграсса и роз сразу подсказал, что Малир где-то рядом. Влажность висела в воздухе — слишком легко различимая моими обострёнными чувствами. Он велел Тжеме приготовить ему ванну, разве не так?

Повернув в арку поблизости, я убедилась в своей догадке. Малир сидел на скамье перед стеной окон, выходящих на верхний рынок. Деревья всё ещё были голые, хотя он упорно отказывался велеть их срубить. В руке у него был кинжал, и он вскрывал старую восковую печать пожелтевшего свитка. Обнажённая грудь блестела от пота, а штаны были развязаны.

Я взглянула на большую металлическую ванну сбоку, вода там уже давно не парила, и снова перевела взгляд на него.

— Опять отвлекся?

Он тяжело вздохнул, но всё же встретил мой взгляд, уголки его губ тронула улыбка.

— Каждый день я стараюсь прочесть хотя бы пять записей, что оставил мой отец. Но такими темпами, боюсь, успею отпустить седину.

Я обхватила его плечо, приподняла подол зелёного шёлкового платья и устроилась у него на коленях.

— Одним из моих страхов было то, что я никогда не увижу, как ты стареешь. В том тронном зале казалось, что этого мне не суждено. Так что читай больше свитков, может, седина нагрянет раньше.

Свиток и кинжал опустились на красную подушку рядом, а его ладони скользнули к моей талии.

— Я пренебрёг тобой сегодня, аноалея?

— Да, — весенние посевы, вороны, возвращающиеся в Вальтарис с вековыми притязаниями на земли или дома, разделение участков и назначения. Королевские дела занимали его, пока я занималась человеческими вопросами, но вовсе не это было источником моей грусти. Ты заметил, что коридоры на удивление пусты, а в покоях слуг сегодня как-то шумно?

Я подняла руки и запустила пальцы в его распущенные волосы, наслаждаясь тем, как это вызвало у него длинный, освобождающий выдох. Потом я поцеловала его — глубоко, жадно, покачивая бёдрами на его напрягающемся члене без всякого стеснения. Обычно я не была столь напористой и жаждущей, но ведь я никогда прежде не переживала весну с моим аноалеем.

Как и ожидалось, Малир схватил меня за талию, его руки дрожали, словно готовые опустить на свой твердеющий член… но вместо этого он полностью остановил мои движения.

— Я должен влезть в воду, пока она ещё не остыла.

Я попыталась покачать бёдрами, но его хватка была непоколебимой.

— Она уже остыла, — я знала это, и он тоже знал. — Долго ещё ты собираешься так поступать, аноалей? Долго будешь отталкивать меня?

— Я не отталкиваю тебя. Посмотри на меня, — его ладонь взметнулась к моему подбородку, заставив встретить серо-карий взгляд, и это было многообещающим началом. — Я не отталкиваю тебя. Просто… ты всё ещё исцеляешься.

— Я имела в виду: как долго ты ещё будешь отвергать самого себя, держа меня на расстоянии из страха, что причинишь боль, — отрицая свои желания. Отрицая мои нужды. Отрицая близость наших тел, сливающихся в наслаждении и боли. — Я уже недели как исцелилась.

Из его груди вырвался тяжёлый вздох, лицо омрачилось, словно он только что понял, что я вовсе не столь слепа, как ему хотелось думать.

— Сейчас весна…

— Как будто мы этого не знаем, — я провела пальцами по резкой линии его челюсти, ниже, по горлу, к его изрезанной шрамами груди, где блестела влага, хотя он уже мылся сегодня. — Тем более тебе стоит отбросить мысль о холодной воде и унести меня в наше тёплое гнездо. Я скучаю. Я скучаю по тебе рядом. По тебе внутри меня.

— Я… боюсь, что могу не совладать с собой, — сказал он. — К тому же я уже несколько дней не изливал в тебя свои тени.

Три, если точнее, с тех пор как я чувствовала себя «слабой».

— А кто сказал, что я хочу, чтобы ты себя сдерживал?

В его глазах промелькнул восторженный огонёк — и тут же погас, потонув в привычных стыде и сомнении.

— Ты не знаешь, о чём просишь.

О, я знала.

Я качнула бёдрами настолько, насколько он позволил, — и этого хватило, чтобы мой забытый, истосковавшийся клитор задрожал от нужды. Богиня, как же сладко он пульсировал подо мной, жаждущий, но сдерживающийся. Сколько же прошло с тех пор, как я чувствовала его твёрдый член внутри себя, что сводил меня с ума от наслаждения!

— Перестань, — тихо сказал он, будто не смел повысить голос из страха, что тот дрогнет и выдаст, как рушится его решимость. — Мне трудно быть нежным даже в лучшие дни. А сегодня — не лучший.

Да, я позаботилась об этом, закрыв свою пустоту от него, оставив его тени скапливаться внутри. Я знала: чем больше он вынужден был их держать, тем меньше мог сдерживаться. Вопрос только в том, как заставить его выпустить всё наружу? Ударить меня. Схватить за горло. Вонзить зубы… и увидеть, что я выживу, довольная, переполненная блаженством.

Мой взгляд упал на кинжал.

Это может сработать. Из всего, что я видела, мало что так эффективно лишало его контроля, как боль.

— Видишь ли, Малир… — я взяла кинжал, костяная рукоять легла в ладонь, гладкая и плотная, и поднесла лезвие к его груди. — Я никогда не хотела, чтобы ты был нежен.

— Это было до того… — как они причинили тебе боль, — он не сказал этого вслух, но его взгляд упал на кинжал, и вдох поднял грудь выше, позволив лезвию опасно прижаться к коже. — Какое бы удовольствие ты ни находила в этом теперь, оно будет навеки осквернено.

Нет. Я не позволю.

Он позволял прошлому считать себя осквернённым.

— Я не собираюсь отказываться от радостей жизни и наслаждений любви ради нескольких человек, давно сгнивших в земле, Малир. — Медленно я провела лезвием вниз по его груди, и из разреза проступила кровь, скатившись алой каплей по животу. — Зачем ты позволяешь им лишать тебя того, что тебе дорого, мм?

Он зашипел, но не дрогнул, не шелохнулся, лишь пристально смотрел на рану.

— Чего ты хочешь добиться, голубка?

О, он прекрасно знал, по тому, как усмехнулся, встретившись со мной глазами. Но я только пожала плечами.

— Цветка, может быть. Я бы пообещала сделать красиво, но боюсь, что мне далеко до твоего искусства.

— Ммм. А как насчёт голубки? Уверен, у тебя выйдет что-то похожее. — Он откинулся назад, раскинув руки на спинку скамьи, словно предлагая себя в качестве полотна. Спокойный, слишком спокойный. — Давай. У меня десятки шрамов, но этот я буду хранить с гордостью.