Мощное Влечение

Его челюсть напрягается, на ней дёргается мышца, и я внезапно остро ощущаю каждый сантиметр пространства между нами, когда он отступает, оставляя моё тело пульсировать, такое близкое и в то же время такое далёкое.

Лучший друг моего отца, боже, Бак, Папочка, стоит здесь, обнажённый по пояс, но всё ещё в одних из своих штанах, возвращая мне оргазм, который он вызывал во мне, теперь уже скрестив руки на широкой груди, и я очарована его сердитым членом. Как будто его послали сюда, чтобы погубить меня.

Скажем так, мой мерин Самсон не идёт ни в какое сравнение с Баком МакКрэем.

— Кэлли. — Он произносит моё имя как предупреждение, низким и хриплым голосом, выводя меня из транса. Его взгляд — признание. Моё тело выставлено напоказ, мышцы напряжены, ноги широко расставлены, я так открыта, но он не двигается. Просто продолжает смотреть, этот неумолимый взгляд скользит по моему горлу, по округлостям моей груди, а затем резко поднимается, как будто я его обожгла.

— Не смотри на меня так, — шепчу я, хотя это ложь. Я хочу, чтобы он смотрел на меня так, как будто я — то, чего он жаждал годами, но не решался взять.

Он наклоняет голову, и его полуулыбка превращается во что-то более мрачное. «Теперь ты хочешь, чтобы я остановился? Ты бросила мне вызов, детка. Некоторые вещи нельзя взять обратно. Я прав, не так ли?»

Между нами повисает вызов, сладкий и опасный. Прежде чем я успеваю ответить, он возвращается на кровать, матрас прогибается под его весом, его взгляд тёмный и голодный. Воздух между нами потрескивает. Его руки находят мои бёдра, затем скользят вверх, мозолистые ладони обжигают мою обнажённую кожу, пока он не оказывается прямо надо мной, его пальцы сжимают мою грудь, а затем его губы касаются моих.

Губы, за которыми я так долго наблюдала, когда они двигались, рассказывая мне небылицы и ругая меня, когда я выпрыгивала из стога сена и подворачивала лодыжку. Губы, с которыми я провела целую жизнь, разговаривая с отцом. Рассказывая ему секреты и обещая всегда быть рядом.

Но не таким образом. Не думаю, что он давал такое обещание моему отцу. Но теперь ему придётся с этим разобраться.

Когда его язык впервые касается моих губ, я теряюсь. Это настоящий поцелуй от настоящего мужчины. Мы голые в его постели. Он уверен и жаден, как будто мы уже делали это тысячу раз.

Это не столько поцелуй, сколько вторжение. Воинственный клич. Его язык проникает в мой рот, не спрашивая разрешения и не нуждаясь в нём, и я задыхаюсь, выгибаясь навстречу твёрдому давлению его бёдер, ощущая, как эта гладкая твёрдость зажигает меня изнутри, словно Четвёртое июля.

Он стонет, глубоко вдыхая, и впивается пальцами в мои бока, словно боится, что я уплыву, если он меня отпустит. Мои пальцы нащупывают пуговицы его фланелевой рубашки.

«Кто носит фланель летом, Бак?» — всегда упрекал меня папа. Я хихикаю, вспоминая это, и прерываю поцелуй ровно настолько, чтобы потянуть за переднюю часть, и пуговица отлетает, приземляясь между моих грудей.

— Господи, — выдыхает он мне в шею, пока я вожусь с остальными пуговицами, — ты заставишь меня забыть, как это делается. Его смех похож на рычание, которое вибрирует в его горле, прежде чем его губы снова прижимаются к моим. Теперь грубее. Голоднее. — Давно этого не было. С тех пор, как появилась ты. Не знаю почему, но после твоего появления я больше не видел женщин такими. Тогда я не хотел тебя так, как сейчас, но я никогда не хотел никого другого. Похоже, у Бога был план. Этот член — ты, Кэлли. Он ждал тебя.

Когда мне наконец удаётся стянуть рубашку с его плеч, он помогает мне, сбрасывая её одной рукой и крепче прижимая меня к себе.

От первого прикосновения его кожи к моей у меня перехватывает дыхание. Его грудь покрыта сединой и выжженной солнцем землёй, а дорожка из тёмных волос ведёт ниже, чем я когда-либо осмеливалась себе представить... твёрдые мышцы напрягаются под моими прикосновениями. Боже, я никогда не видела такого мужчину. Это мой собственный мир грёз, и я хочу исследовать каждую его частичку своим языком.

— Ты дрожишь, детка, — шепчет он, поглаживая большим пальцем пульсирующую жилку на моем горле. — Что тебя так взволновало, малышка? Никогда раньше не целовала мужчину?

“Нет”. Выпаливаю я. “Да. Я имею в виду, нет. Не так.” Я даже не уверена, в чем правда.

Но я знаю, что никогда не целовала того, кто умеет превращать каждое прикосновение в обещание и угрозу одновременно.

Я должна объясниться, но он покусывает мою ключицу, и я таю. У меня перехватывает дыхание, когда он накрывает ладонью мою грудь, а большим пальцем касается затвердевшего соска с таким нажимом, что у меня снова подкашиваются колени.

— Господи, — стонет он, опуская голову, чтобы поцеловать впадинку на моем плече. — Ты чертовски идеальна. Проклятие срывается с его губ, как молитва, и я поражаюсь тому, насколько это не похоже на Бака — Бак, который по субботам катается на родео и пьет «Одинокие звезды» с отцом на барбекю, не должен звучать так… уязвимо.

Но затем его пальцы скользят вниз по моей талии, по бёдрам, задевают внутреннюю сторону моих бёдер, и уязвимость исчезает. Он ухмыляется, прижимаясь к моей коже, резко и по-волчьи, когда я ахаю.

— Ты всё ещё думаешь, что готова к этому?

В ответ я так сильно кусаю его за плечо, что остаются следы, и он рычит от смеха, прежде чем его рука перемещается, и я вскрикиваю, когда он обхватывает мою промежность, кончики его пальцев касаются моих влажных губ, а грубый большой палец теребит мой клитор, отправляя меня в стратосферу.

— Смотри на меня, — приказывает он бархатным голосом. Я подчиняюсь, хотя мне трудно мыслить здраво, когда его пальцы проникают в меня, скользкие и уверенные. Я сжимаю губы, чтобы сдержать стон, который вот-вот вырвется наружу, и закатываю глаза. — Я сказал, смотри на меня.

Я делаю это, и от его пристального взгляда у меня невыносимо сжимается внутри. Он смотрит мне в лицо, медленно и размеренно вводя в меня два пальца, сгибая их именно так…

— Бак… — выдыхаю я, инстинктивно двигая бёдрами, когда он попадает в какую-то точку, от которой у меня темнеет в глазах.

— Так чертовски туго. Господи, — бормочет он, с привычной лёгкостью проводя большим пальцем по набухшему узлу нервов над ним. — Отпусти.

Но я не готова отпустить его — пока нет. Не тогда, когда его другая рука снова находит мою грудь, а пальцы дразнят мой сосок, пока я не начинаю стонать под ним. Когда я выгибаюсь, он замирает, низко стонет, словно ему невыносимо останавливаться… а затем погружается глубже, чем прежде.

— Кончи для Папочки, покажи мне, какая ты взрослая девочка, — приказывает он хриплым голосом, и от одной этой команды я теряю самообладание. Я слепа, глуха и нема, но счастлива, как никогда за долгое время.

После оргазма я чувствую себя безвольной, мои конечности переплетаются с конечностями Бака, пока мы восстанавливаем дыхание на прохладных простынях.

— Я чуть не кончил, просто глядя на тебя, — бормочет он, уткнувшись в мою грудь, я хихикаю, а он прикусывает моё плечо, как сытый волк, и лениво обводит большим пальцем мою тазовую кость. На мгновение я позволяю себе забыть, почему это неправильно.

Мужчина, которого я называла папой с тех пор, как у меня были косички. Тогда это было в шутку, пока не стало всерьёз. Потом это стало значить для меня больше, чем я показывала. До сих пор.