Страница 2 из 2
Запахло кислой влюбленностью, вспомнились люди с влажными губами. Нелюди вспомнились. Кулаки вспомнились. Вспомнились улыбки. И сапоги дырами чёрными вспомнились. Тарелки разбитые вспомнились. Зубы в молоке вспомнились. Вспомнились парты. Вспомнились-вспомнились. Вспомнились. Вспомнились. ВГУ даже вышел из трупа своего и оглянулся, представив, что где-то есть дом, и дом этот ждёт одну голову, которая никогда не отсоединится. А Нино исчезла вдалеке так, как должна была исчезнуть, и никто не мог ей помешать в красоте её исчезновения.
Изогнулись деревья, самые нужные и главные деревья на всём свете или его заболевшей части, эти деревья могли знать и могли не знать, но это не было так важно, хотя очень даже было, но никто не мог помочь Тамазу всё понять, потому что он умер, и смерть его была милой кончиной, хорошей и лохматой, игривой тысячей псов, безобидных и злых, лающих глазами.
Пора было может даже попрощаться с чем-то, но не с кем-то, потому что кто-то не хотел уважать, слушать или молчать, разговаривать и смеяться. Можно было что-то высказать, но не слишком сильно, скорее мягче, но мягче с силой, которая работает. А какая сила работает? Та сила, которой ни у кого нет. И.
Глава 3
Всё замолчало, а потом сказало что-то. Тамаз даже, бравый, убил какую-то зверушку, которая выросла из него самого. И готов был бежать громадными шагами ваты, но шаги, беззащитные и сочные, обиженно клянчили остановки и совсем отказывались дышать. ВГУ изгибом крикнул в полноту. Складки тёплого снега выплюнули жир и рассмеялись озорными лицами первоклассников.
—Я умер-умер-умер. Это я.
Большое спасибо, Тамаз. Оно сказало, и то вышло в свет. Поднялось. А грязные лапы его примирительно сложились, и в коричневых глазах показался символ партии.
Вы ничего не понимаете, мои гладкие! Это целое круговое рождение и нельзя в нём ругаться. Мы вырастим новое, новое, новое. И седое, глуховатое, это обязанность вкуса. Даже знать необязательно. Всё равно есть пульс и маленькая армия. Ломаная рана. Чудесные дела и вещи должны выполняться и гнуться. Это расхождение. Самое невинное. Идти домой ночью. Поезда не смеются, когда видят камеру. Шею продуло. Очень необычно…
Тебе не нравится? Мне? Не та граница. Гнида. Да! А! Кашель разный, но родной. В переходе кислое молоко пахнет. Как шрифт.
—Тамаз, достань руку!
И ВГУ изучил принадлежащее. Он был насекомым и бетонной плитой. Красное двигалось отдельно. Передайте поздравления самостоятельному затылку. Сказал ему кто-то. И начало получаться. Что начало? Что-то определённо сдвинулось. И это было очень опасно.
—Тамаз?
Задрожали, между прочим, некоторые части. ВГУ вдохнул измельчённый фасад. Серым стал. Он не обратился за помощью. К кому обращаться? Опасно. А вы не слышали? До конца далеко. Шаг! Голос! Не время. Не имеет. Гадко стало от сотни рук под мокрой одеждой. Содрогался всеми-всеми. Доказать, что жив, но доказать, что-что.
—Тамаз!
Так было перед смертью.
Предсказуемо. Два плюс один — архитектура, холод и ночь. Все умирают. Ну-ну. Испугался?
Лучше не напишу.
И не вздумай.
Не приедут сегодня.
Решили, что всё знают? Зря их выручал. Бляди тогда старались нас разбудить. Щекотали. А у меня гири были на ресницах. Гири на нитках. Веришь?