Страница 1 из 2
Луковый купидон. Важа Уварашвили
Глава 1
Унылые груди заката жаждали укусов, тряслись последним испугом и любили не себя. Нагретые подоконники-малыши гоготали. Природа маленькая и смелая засыпала вечерним пробуждением, целуя город. Всё принадлежащее бескостному уюту не хотело меняться и оставалось жалостливым прежним. В этом пересечении Тамаз ВГУ поверил в длинный день и по большому обыкновению вернулся с обожаемой работы. Дома он страстной рожей шага посетил все комнаты и неожиданно обрадовался самому себе. Приятно было в чём-то плавать хотя бы совсем немножко, одним единственным величием правой руки. Тамаз был на три четвёртых счастлив.
Уют-уют жена встретила его, миновав середину квартиры, и молча запела носом. Она знала, как устроена внутренность великой малости Тамаза ВГУ.
—А ты совсем не поздно.
—Нино, я и не собирался поздно.
—Да?
—Да.
—Ужин не готов ещё…
—И ладно.
—Подождёшь?
—Подожду.
—Ну… Буду готовить.
—Готовь, готовь.
—Ага.
—А что на ужин?
—На ужин — всё.
—Я люблю всё.
—Знаю.
—Всё посоли.
—Тебе соли нельзя.
—Посоли.
—Не буду.
—Мне без соли всё в красное горло не полезет.
—Полезет.
—Нет-нет.
—Чуть-чуть посолю.
—Почти большое спасибо.
—И работал?
—Как и всегда.
—Ты свою работу ценишь, и она тебя рукавицей держит.
—Так ну.
—Устала я от.
—Устала?
—Устала. В тебе работа сидит. А я навсегда вышла.
—Так считаешь в?
—И живу.
—Но я для всех работаю. Для всех-всех.
—Ты для всех, а я — прочь. Прочь!
—Почему же?
—Не могу знать. Просто так есть.
—Глупость. Я в работе сварился. А ты меня режешь. Постоянно. И я на селезёнку в тазике похож.
—Ты свою работу пьёшь.
—Как же иначе…
—Не понимаешь?
—И не пойму. Пойму не я. Не я.
—Отвратительно. Это.
—Голодный я.
—Будет, ну будет тебе!
—А я ничего. Я бы съел всё.
—И будет всё. Потерпи.
—Я терпеть привык и вырос.
—Сил уже нет.
—Пойми меня со всей слабостью даже.
—Произойдёт ничего. Ничего с гнойным крылом.
—Ты права.
—Руки положи на стол.
—Устал их гладить…
—Не гладь больше.
—Не буду.
—Тебе всё с хлебом?
—Давай с хлебом.
—Тебе и хлеба нельзя.
—Зачем спросила?
—Не знаю.
—С хлебом давай.
Всё поставили на стол, и Тамаз ВГУ начал поглощать ужин, рассматривая пустоту центра в окне. Там вечер-ночь-двор жил своей неприветливой проницательностью и ругался на незнакомцев. Тамаз помахал ему и прожевал кусок всяности. Двор помахал пальцем в ответ, и похвастался облезлой каруселью.
Нино, в красоте серая, лежала у плиты и зевала вертикальными слезами. Ей снился сахарный мир бесконечной заботы, где ВГУ чуток и жив. И там ползла она по мокрой дороге желаний, норовя хотя бы щиколоткой перенестись.
—Я теперь целый свободный. Нино!
—Тамаз, ты утром и днём. Живой!
—И всегда.
—Мы можем даже друг в друге любить.
—Друг в друге любить тесно.
—Тесно?
—Тесно. Я для всех работаю. Для всех-всех.
—Нет! Ну нет же!
—Да и да.
—Прежний…
—Прежний, конечно.
—Ты — дрянь!
—Я всегда-всегда-всегда.
И просыпалась Нино, потрохами шипя в своём длинном горе — Тамаз ВГУ был предан работе и ел всё. Это было похоже на самую честную и долгую неудачу, которая полюбилась так же и больше всем. Оставалось ждать.
Как случился долгожданный круг, и Тамаз прожевал горячее что-то, чтобы проглотить солёное всё. Он не смотрел на Нино — в своём огороде недопониманий ВГУ никогда не спешил жаловаться на маленькую и косую грусть. Ссора, курносая и морщинистая, не расстраивала его крепкое прямо. Обиды его не трогали, а крики порой смешили. В том была масляная правда душевного спокойствия.
Довольный и сытый, Тамаз ВГУ встал и взглядом обласкал кухню. Ему вдруг захотелось услышать каждый вздох своего жилища. Нино всхлипнула и растворилась в бездне квартиры. Места заняли места. Никогда ещё так не была довольна общая жизнь тишины. Разошлись фигуры, обвисли большие тревоги. Хорошо закончилось то, что вовсе не начиналось.
В спальне Тамаз решил прогуляться и использовал всю охапку метров по походному назначению. Он согнулся, похрипел, принял воина позу и подпрыгнул; плюнул на шторы, обогнул кровать и присел на её сиротливый край. Оскалилась сладость отдыха, и ВГУ безучастно растёкся по матрасу. Сон после ужина его манил и радовал. А влюблённая тяжесть, до этого беспристрастно скитавшаяся, уверенно переместилась в голову.
Где-то в горизонтальном горе скрёбся испуганный голос Нино, но Тамаз ВГУ безразличием чуда уже криво засыпал в полутёмном квадрате и не выказывал интереса к семейной драме.
Глава 2
Только тогда белоснежное рядом, гордо поднявшись по воздушной лестнице, объявило об одной смерти во сне. Нужной и синей. Умер ВГУ. Съёжился и поцарапал свой орган.
Неживой Тамаз, не сморкаясь в статичность, создал себя в совершенно новом пространстве и схватился за пульсирующую свободу. Он почувствовал запах справедливой усталости и поднял голову так, словно хотел поскорее отдать её в более надежные и волосатые руки ненадёжного друга-щенка. Глаза его обнаружили непонятное создание, обещающее невидимую помощь, и поверили в человечность самого жалостливого нечеловека. Перед ВГУ растворялся в своём милосердии Луковый Купидон.
—Я Купидон Луковый, и моё тело цветёт. Я хочу загноить вас любовью.
—Очень приятно было бы. А я был Тамаз ВГУ.
—Ты Тамаз ВГУ один сразу умер.
—Почему я умер? Скажи мне!
—Я не могу сказать, но дам тебе секунду чувства.
—Зачем же мне твоя секунда?
—Она не моя. Это даже общая секунда всех Купидонов.
—Ну хорошо.
—Хорошо-хорошо!
Где-то внутри секунда чувства начала кусаться, и Тамаз ВГУ выбрал быть в ней. Выбор, милый-милый выбор, остался лучшим отсутствием. Секунда, святая-новорождённая, оказалась самой долгой и ненужной, благодаря своей однообразности.
Понеслись шаги твёрдой головой по малиновой спине поля. Трудно было дышать да трудно было дышать! Тамаз впитал колебания жены и от колебаний укололся всем раздражением испорченной работы. Он понял, что находиться в секунде чувства не способен. Искалеченный полз, мечтая исцелиться и пропасть. Но никто не целовал помощь, никто не пел воспалением, никто не-не. Равнодушие оставалось главной проблемой никого и кого-то, потому что всем было плевать на пленника секунды чувства. ВГУ даже рассердился и почесал небьющееся сердце левой рукой.
Луковый Купидон, увидев это, громадной головой сбил ВГУ и пригрозил ему пухлым пальцем.
—Умер же!
—Умер.
—Ну и успокойся наконец.
—А!
Вся сердобольность Купидона Лукового в бордовом свете нависала над крохотным говорящим трупом.
—Тамаз, я ведь дал тебе секунду чувства! Береги везде.
—Мне она не нужна. Прочь навсегда срочно!
—Она нужна всем. Всем! Даже растворившимся. Клянусь — бери!
—Я хочу остаться чахлым.
—Тогда страдай наблюдателем.
Тамаз ВГУ, бедный в своей коже, нехороший очень может, в приступе дружелюбного кашля запачкал ламинат несуществующей кровью. И кровь побежала тем рукастым бегом, переливаясь всеми и никакими, любя, любя, любя, обижая и советуя, сетуя и властвуя. ВГУ провалился сквозь Конечно, увидел Нино и проглотил остаток ужина. Такой правдоподобный десерт жизни назревал румяной опухолью. Его левая нога начала визжать и дёргаться, требуя немедленной замены. Было, значит, подло. И подле.