Страница 31 из 39
Работа поглотила его целиком.
Лауре не хватало брата. Ее наивные попытки выманить Бруно из мастерской ни к чему не приводили. Он улыбался, уверяя, что труды не займут много времени, после чего дверь в комнату запиралась изнутри. Вечером, заляпанный красками, мальчик приходил в гостиную, делился успехами и просил прощения за невозможность побыть с нами подольше, ибо с утра ему вновь предстоит изыскивать в проблесках рассвета столь важные для решения головоломки подсказки.
Памятный шторм, накрывший Эскальд на Весеннее Равноденствие, изменил его сильнее. Рано поутру сын выбрался из дома, но воротиться засветло не сумел - бушующее ненастье превратило спуск с холма в самоубийство. Укрываясь от ветра за валуном, Бруно вынужден был дожидаться конца стихии. Он продрог, замёрз, но когда мои люди привели его домой, буквально сиял от счастья. Наконец-то он разыскал ключ! Сумерки ответили на его вопросы. Осталось прислушаться к преданиям ночи, и он завершит работу. Заветное сочетание красок невозможно подобрать, наблюдая за природой лишь с утра. Совершенство заключает в себе смешение всех оттенков. Утро, и день, и вечер, и ночь, не одна, но четыре картины, соединённые воедино, породят его будущую славу.
"Не упустить детали, только не упустить детали, - отогревался у камина мечтатель, грезящий наяву. - Как много работы ещё предстоит, но оно того стоит, воистину стоит! Вот увидишь, отец, вы с Лаурой станете свидетелями моего триумфа!"
На следующий день в сопровождении охотников он отправился на Соколиную Высоту позже обыкновенного, воротившись домой глубоко за полночь. Пробужденный дурным сном, из окна я видел беспокойные лица, освещенные факелами. Обрывки разговора доносили недовольство - люди не хотели повторения авантюры. Волки подошли слишком близко. Не будь собак, дело закончилось бы бедой. Увлечение Бруно сделалось опасным для него самого. Мне нужно было скорее поговорить с ним! Я выбежал из комнаты, перехватив сына у входа в мастерскую. Мальчик выглядел осунувшимся, но даже не помышлял об отдыхе. Его ждала проклятая картина. На мои просьбы проявить благоразумие, он отвечал резко и грубо. Бруно досадовал на мое появление, выражая неудовольствие праздной потерей времени. Разговор на повышенных тонах продлился недолго. По его итогу мы смотрели друг на друга, как два чужих человека. В сердцах я пригрозил отослать сына в Вышеград. Расхохотавшись, он захлопнул дверь у меня перед носом.
Той ночью я долго не мог уснуть, вспоминая события последних дней. В какой-то момент вереница смутных образов оттеснила переживания, и я вспомнил, что любое из них есть крошечная пылинка перед Тем, существующим в глубине. Меня поразило озарение: достроенная лестница - это ловушка. Я проснулся мокрый от пота и весь разбитый. Во снах мне явился Конец Света.
Назавтра поутру я никак не мог сосредоточиться на работе. Из головы не шло странное поведение Бруно. Незадолго до завтрака в дверь постучала перепуганная служанка. Звали ее Лорет. Запинаясь, девчонка пролепетала, что во время примерки утреннего туалета Лауре сделалось нехорошо. Лекарь Висток обнаружил у нее жар, распорядившись не вставать с постели. Весь оставшийся день я шатался из угла в угол, стараясь отвлечься от тупой головной боли. Раз в полчаса ноги несли меня к спальне дочери. Прийти в себя мне помог Висток. Во время очередного визита он вытолкал меня прочь, заверив, что всякая опасность миновала.
"Для выздоровления больной требуется покой, а не снующий взад-вперёд родитель", - таковы были его слова.
Ночью меня вновь мучили кошмары.
Хворь Лауры затянулась на неделю. Она то приходила в себя, то впадала в беспамятство, и сколько бы не врал Висток о благоприятных прогнозах, лихорадочный блеск ее глаз красноречиво намекал на тяжелые последствия заболевания. В тревожное время утро не приносит радости, как то предписано Господом. В беззаботных птичьих трелях слышится насмешка, солнечные лучи подмигивают противно, с издёвкой, также и во всем окружающем чувствуется несоответствие внешнего и внутреннего. Человеку кажется, что его водят за нос. Дни тянутся медленно, окрашиваясь пустотой, головной болью и усталостью. Ночи полнятся надеждой не видеть снов. Сны истязают особым способом, заставляя проживать рабские жизни под вековечным гнетом нечто огромного, обитающего рядом. И даже когда сон приятен, пробуждение приносит муку. С пробуждением приходит понимание: наступило утро без радости, предписанной Господом. В беззаботных птичьих трелях уже слышится насмешка, а солнечные лучи подмигивают с издёвкой. Круг замыкается, и все повторяется сызнова.
Общая беда создала меж нами с Бруно видимость примирения. Сын отыскал в себе силы покинуть мастерскую. Ему хватило мужества попросить прощения, и хотя слова его звучали правдиво, а голос напоминал прежнего Бруно, я не был уверен в искренности его покаяния. Сын объяснял вспышку злости мольбой о принятии. Наобещав с три короба, он боялся прослыть болтуном, не способным закончить начатое, боялся не оправдать возложенных на него надежд. Всякий раз, когда что-то не получалось, он вел себя, как зажатый в угол кот: метался и шипел. Теперь же морок рассеялся. Мой гнев, порожденный беспокойством, убедил Бруно, что я не судья, но сподвижник его поисков. Никогда прежде не доводилось ему испытывать такую благодарность. Легкой рукой он творил двое суток без перерыва, а когда выспался, понял - картина готова! Он вспомнил все гадости, сказанные в полубреду, сердце его екнуло, и в тот же миг, сгорая со стыда, он помчался молить о прощении. Разумеется, я простил его, но предчувствие подсказывало - просто так все не закончится. Кошмарные сны не давали мне покоя, да и сам я стал похож на больного старика. Я не верил сыну, ждал от него новых выходок и всерьез хотел отослать его в город. Одурманенный человек опасен для окружающих. Он забывает о делах, путается в воспоминаниях, невольно распространяя ложь. Своими фантазиями он может очаровать ближних, лишив их рассудительности. В погоне за понятным лишь ему одному идеалом Бруно был склонен к чудачествам, но после месяца в Вышеграде все должно было измениться. Размышляя над справедливостью приговора, впервые за неделю я уснул так крепко, что не смог вовремя проснуться...То был штурм Исхиге. Череда ветхих лестниц и бледных бликов привела меня в Зал Роланда, где выстроившиеся в боевой порядок рыцари готовились дать свой последний бой. Мать-Луна сияла призрачным светом, и стены замка дрожали, словно нечто воистину огромное шевелилось во всех помещениях, в небе и под землёй одновременно. Пол представлял собой скользкую мешанину размазанных внутренностей, но, приглядевшись повнимательнее, я понял, что все кругом ненастоящее. Все кругом - рисунок, и сам я - тоже рисунок. Настоящей была только первопричина дрожания стен, ибо художник предал ей должную глубину. Проснувшись, я решил побывать на Соколиной Высоте, прежде, чем сын мой возьмется за старое. Как и обещал Висток, Лаура шла на поправку, и у меня не было сомнений, что Бруно вот-вот вернётся к работе. Ехать предстояло одному. Я не желал плодить слухи, сообщив камердинеру, и трижды - конюхам, о встрече с торговцами в деревне Бисен.
За пределами дома мир ощущался светлее. В нем не было намека на похабную ложь солнца, отвращение к которой нашептывали оконные стекла. Неужели стены усадьбы так давили на меня? Камень, знавший годы пустоты, оказался дурным советчиком. В голове мелькали мысли одна другой чуднее: бывало ли такое, чтобы камень мог советовать? Что, если он питался горестью? Это бы все объяснило...Долго пришлось ему голодать в ожидании нового пира. Лаура называла безрассудством мои бдения возле кровати. Я соглашался, но уходить не спешил. На то у меня были веские причины. Заброшенные дела не могли дожидаться вечно, ну а я не мог позволить Бруно проводить время наедине с ослабевшей сестрой. Его россказни о картине могли навредить ей.