Страница 30 из 39
Часть 1. Аббатство Вистенхоф. Глава 3(4)
На мгновение Бруно замешкался, невидящим взглядом уставившись в пустоту перед собой. Следопыт открыл было рот, но слово узника опередило его.
- Не перебивайте, вильё, - поспешно выпалил мальчишка, - я вижу, вас подмывает острить. Сделайте одолжение, потерпите. Я помню, о чем собирался рассказать.
Антикварное дело не требовало частых отлучек в столицу. С рядовыми вопросами справлялись помощники. Все, что нуждалось в моем личном контроле, решалось в письмах, или при посещении просителями Эскальда. Я изучал списки книг, по мнению Тюреля способных превратить нашу коллекцию в жемчужину, вел переписки с владельцами указанных экспонатов, решал вопросы по благоустройству усадьбы, а в свободное время сопровождал сына в его творческих поисках. Распутица раннего марта сужала круг доступных мест, однако Бруно прибывал в восторге от знакомства с пейзажами безлюдного края. Ясная погода гнала прочь зимнюю хандру, мрачные мысли и тревоги. Пробуждение природы, радость и душевный подъем, растворенные в полнящемся мечтаниями воздухе, пение птиц и набухающие почки — нектар вдохновения двигал его рукой, рождая наброски, миниатюры и большие работы, сотворенные на одном дыхании. Порой в прогулках нас сопровождала Лаура. В тайне я всегда опасался, что дочь унаследовала слабое здоровье матери, однако, ее румянец и беззаботная веселость убеждали меня в обратном. Последние часы перед сном проводились в гостиной. Домашний очаг был непременным атрибутом наших вечеров.
О пейзажи! Дыхание волшебства, способное заворожить поэта и скептика, навсегда излечив последнего от невежественных убеждений. Мы видели, как отринув снежное покрывало, поля приветствовали солнечные лучи; мы любовались кленовыми взгорьями, дубовыми аллеями, берёзовыми рощами, отдыхали в сосновых перелесках, споря о том, куда приведет поворот старой дороги. Я чувствовал себя любопытным мальчишкой, и ей Богу, мне нравилось давно позабытое чувство восторженной страсти к жизни.
За две недели марта сын успел написать больше, чем за всю минувшую зиму. До обеда он работал в приглянувшихся местах, затем перебирался в мастерскую, завершал начатые эскизы либо экспериментировал с подбором красок для лучшей передачи оттенков весны. Склонность Лауры к творческими поисками брата усаживала ее подле окна с видом на дубы, где она занималась рукоделием, наблюдая становление молодого мастера. Я и сам не раз любовался плавным ходом его кисти, сравнивая зарождающиеся силуэты с тем, что ранее видел в живую.
В один из таких дней, закончив рабочее письмо в Мерукан, я решил посетить мастерскую: камердинер доложил, что сын мой, вопреки обыкновению, отказался от поездки в поля, сославшись на важную работу. Меня заинтриговало подобное поведение. Захотелось выяснить, что за труды побудили его остаться дома. К моему удивлению, дверь мастерской оказалась закрытой - Бруно не желал творить при свидетелях. Любопытство взяло верх, и, немного помявшись перед дверью, я постучал. Ответа не последовало. Я постучал сильнее. С той стороны что-то зашуршало. Раздались шаги, скрипнул засов, и на пороге показался Бруно. Весь растрёпанный, он улыбнулся мне, приглашая зайти внутрь. Удивленный пуще прежнего, я проследовал в мастерскую. Дверь за моей спиной тут же захлопнулась.
Первое, за что зацепился взгляд, был мольберт. Он стоял напротив окна в центре полупустого помещения, бывшего сосредоточением творческого хаоса. На полу валялись скомканные, рваные, испорченные листы, половинки карандашей и нож для их затачивания - беспорядок, нехарактерный Бруно. Сама картина, очевидно, ещё не завершенная, являла собой вид на гостиную. Выведенная с педантичным вниманием лестница, приглашала проследовать вниз, в ночь, освещённую камином. Любопытно: чем ниже вели ступени, тем небрежнее было исполнение. Схематичным, расплывчатым и упрощенным линиям только предстояло стать частью целого. Над этим-то черновиком и корпел Бруно, когда мой стук прервал его. Сама гостиная успела обзавестись узнаваемым интерьером, погруженным в царство теней, местами странно нарушавших перспективу и привычную глазу геометрию. Похоже, именно борьба с тенями послужила причиной гибели большинства карандашей.
Стоя рядом со мной, Бруно смущённо разглядывал свой мрачноватый эксперимент. Слабым голосом он извинился за беспорядок, каковой позволил допустить, отдавшись творчеству всей душой. Сын поведал мне, что необычный рисунок - заслуга Лауры. Сестра хотела запомнить вид новоселья, хотела картину, как если бы она сама спускалась по лестнице. Бруно не умел отказать ее капризам и всю минувшую ночь провел за работой. Многие часы он пристально вглядывался в поеденные древоточцем лестничные изломы, воображая людей, ходивших там ранее...представлял скрип ступеней под их сапогом, лица, добрые и злые, холодные и открытые...За час до рассвета, измотанный трудами, он понял, что засыпает, ибо все люди стали безликими силуэтами. Тогда сын вернулся в мастерскую, распахнул окно и разорвал набросок. Ему захотелось начать работу заново, по памяти. Так он и поступил, сходив на кухню за ножом.
Хорошо помню, как я пожелал ему не засиживаться дома. Глядя на дубы, похлопал по плечу и оставил наедине с холстом. К вечеру картина была готова. Дочь не находила места от восхищения, сын выглядел довольным. Тяжкая ноша спала с его плеч. Все было хорошо.
На следующее утро мы посетили Соколиную Высоту. В сопровождении лучших охотников двора, стражи и личной служанки Лауры нам довелось узреть поразительный пейзаж, мало чем уступающий красотам Краснолесия. После трёх часов пути по грязи открывшийся вид вызвал восхищённые возгласы всех, кроме одного охотника. Из-за истории с рабочими лысый Хрогге считал это место проклятым, бормоча молитвы под смешки товарищей.
Холм, взгорье, гора - ее называли по-разному, но идеальную завершенность Соколиной Высоты не стал бы отрицать никто из присутствующих. Есть горы, откуда видно полмира, а душа трепещет пред могуществом Господним; бывают величественные леса, раскинувшиеся на сотни верст; есть и реки, похожие на моря, где от берега до берега влезет половина сальмонтского флота. Соколиная Высота не была тому сродни, ибо в ней отсутствовала грандиозность. И все же своей безупречностью она превосходила всякую грандиозность. Каждая травинка, каждый камень, наклон дерева - все находилось на нужном месте. Убери рогатую сосну, сделай ее прямой, перемести на сажень вперед — гармония нарушится, и Соколиная Высота будет обыкновенным холмом с полуголой верхушкой и неровными склонами. Оттуда можно наблюдать узкую лощину, много дальше - границу леса и поля. Рваный древесный ковер залатан озёрами. Куда не посмотри, картина похожая. Далеко на севере за горизонт уходит нить реки Нильдор, на Юго-Западе виднеется усадьба Эскальд.
В тот день мы сошлись во мнении: сей пейзаж — величайший в мире. Безупречно подогнанные мелочи, объединенные в правильном порядке, преображали ландшафт Гоффмаркского захолустья в подобие небесного царства. Работая с натуры, пейзажисты привносят правки, замещая естественные несовершенства более удачными решениями. На Соколиной Высоте, - заикаясь от волнения, твердил Бруно, - подобное вмешательство было бы непристойно. Изобрази все, что видишь, в точности, и получится идеал.
Начиная с того дня, Бруно проводил на холме каждое утро. Его не останавливали ни дожди, ни ветра. Он вставал затемно, торопясь на вершину к восходу солнца, и засыпал позже всех, работая в мастерской до полного изнеможения. Соколиная Высота должна была стать его первым серьезным произведением. Им он заявит о себе в полный голос! Им он увековечит себя! Нужна только точность...Ему, художнику, необходимо разыскать ту единственную последовательность мазков, могущую передать трепет души в момент прикосновения к гармонии Творца. Единственная последовательность мазков, зашифрованная в бликах рассвета, загадках моросящего дождя и движении сосновых ветвей, сможет воздвигнуть нерушимую лестницу!