Страница 1 из 2
Глава 1
Толстый араб, облаченный в расшитые золотой нитью одежды из тончайшей шерсти, источавшие сладковатый запах дорогих благовоний и пота, прижал мясистую, унизанную перстнями руку к груди. Его улыбка была маслянистой, как пролитое на песок оливковое масло, а в маленьких, глубоко утонувших в складках жира глазах не было ни капли тепла.
— Договорились, уважаемый Мойша, — прозвучало его бархатное, чуть хрипловатое бормотание на ломаном местном наречии. Он слегка склонил голову, и тяжелая золотая цепь на шее глухо звякнула. — Аллах милостив к тем, кто держит слово.
Мойша Аронович, сухопарый и жилистый, в своем скромном, но безупречно чистом кафтане, ответил поклоном, столь же учтивым и пустым. Его седые, аккуратно подстриженные баки дрогнули.
— Приятно иметь дело с человеком слова и понимания, уважаемый Абдул, — его голос был мягким, почти медовым, но за ним сквозила стальная уверенность. — Товар будет доставлен в целости и сохранности, как всегда.
Со стороны, два почтенных дядьки, обменивающиеся любезностями после удачной сделки. Добродушные, довольные собой и миром, может, даже немного смешные в своей церемонности. Но этот фасад был тоньше папиросной бумаги. Абдул ибн Хассан — не просто купец. Его караваны везли не только шелка и пряности. Он был известен как один из главных поставщиков «живого товара», человек, чье богатство вымощено слезами и страхом. Мойша Аронович, с его безупречными манерами и певучей речью, был его верным пауком в этой паутине, мастером находить и доставлять «груз» с холодной эффективностью. И мне плевать бы на них по большому счету, если бы одной из тех, кого Мойша уже договорился погрузить в караван Абдула на рассвете, не была моя сестра Катя.
Сама мысль казалась абсурдной, как кошмар наяву. Мы жили в доме старого Ашота уже три года. Три года относительного покоя и какой-то хрупкой стабильности. Ни слова о продаже, ни намека. Я, Артем, пахал как вол — конюшня, дрова, мелкий ремонт. Кате всего семь, но она уже ловко управлялась с метлой и тряпкой, помогая жене хозяина, Марте, поддерживать порядок в этом огромном, вечно продуваемом морскими ветрами доме на обрыве. Ашот… Ашот был неплохим, в общем-то. Не бил понапрасну, кормил сносно. Но у него была страсть — карты и вино. И вот теперь, после очередного загула, случилось то, чего я панически боялся: он проигрался. Проигрался так, что пришлось ставить на кон — нас, рабов. Троих уже отправили с каким-то проходящим отрядом, случайно подслушал я шепот в кухне. А за Катей… за Катей должны прийти утром, пока Марта, уставшая и ничего не подозревающая, будет спать.
Мысль побежать к Марте, упасть ей в ноги, выть от страха и просить спасения — мелькнула, и тут же погасла. Да, она женщина с характером, ее гнев был страшен. Но деньги уже перешли из рук Мойши в карман Ашота (или, скорее, в карман его кредитора). Марта могла кричать, бить посуду, но отменить сделку? Вернуть серебро? В этом мире, в этом городе под названием Берей? Нет. Оставался один путь — бегство. Куда? Пока не знал. Но планы грызли мой мозг уже давно. Были варианты — продуманные до мелочей. Оставалось выбрать лучший и рвать когти. Сейчас.
Я затаил дыхание, прижавшись спиной к прохладной, шершавой стене за массивным дубовым шкафом в темной нише кладовой. Взрослый здесь не поместился бы, но я, в свои семнадцать лет, был ростом с тринадцатилетнего — метр шестьдесят с копейками, а весил едва ли полста кило. Кости да кожа. Отец, царствие ему небесное, глядя на меня только хмурился и головой качал. Мол трудно будет в этом мире, если б там, в родном… Но для меня мир Степи и был родным. Я родился уже после Переноса, в тихом лесном поселке где-то на севере. Народ освоился, потихоньку наладились условия жизни. Помню запах хвои, дым печек, крики ребятни… Пока не пришли Они. Не грабители даже — саранча. Все смели. Отец и мать закрыли нас в погреб, где мы с трехлетней Катюшкой дрожали, прижавшись друг к другу. Потом — бесконечная дорога, вонь, голод, унижение. Рынок в каком-то чужом, огромном и страшном городе из камня. И наконец — холодное железо, клеймо, выжженное на шее под левым ухом. Знак собственности. Нам еще повезло. Попали к Ашоту. Он был из того мира, что канул в прошлое. Иногда, под хмельком, рассказывал о странах, где люди были «братьями», о машинах, летающих по небу. От того, наверное, и относился к нам не как к скоту, а как к… несчастным слугам. Дал крышу, кормил, не мучил. Но улицы Берея… Вот что было моей настоящей пыткой.
Поначалу, пока не освоился, отсиживался по дому. Но потом пришлось выходить. Сбегать на базар, узнать цены, отнести посылку. Город Берей лепился к крутому морскому обрыву. Камень, только камень — серый, пористый, легко режущийся, но прочный. Домишки в три окна, слепленные кое-как на окраинах, подальше от штормовых ветров и соленых брызг. Побогаче — с внутренними двориками, ставнями. А наш дом — настоящий дворец в два этажа, с балконами, смотрящими в бескрайнюю синеву моря, и огромным залом, где гулял сквозняк. Отсюда до шумного, вонючего базара у пристани — целая эпопея. Лабиринт узких, кривых улочек, вымощенных тем же пористым камнем, уже стертым до гладкости миллионами ног. И язык… Ашот и Марта говорили дома по-русски, на старом наречии. Я понимал местную тарабарщину — дикую смесь тюркского, арабского, русского и бог весть чего еще — мог даже объясниться, но акцент, моя худоба, бледная кожа и, главное, клеймо на шее, сразу выдавали чужака. Раба. Каждый выход «в город» был испытанием на прочность. Обязательно кто-нибудь толкнет, обзовет, попытается обокрасть или просто пнет, как бродячую собаку. «Клейменый щенок! Чего смотришь? Иди отсюда, воняешь!» — это еще самое безобидное, что можно было услышать.
Воздух в душной кладовке внезапно показался мне густым и спёртым, как вата. Я резко встряхнулся, словно очнувшись от кошмарного забытья. «Господи, теперь надо поторопиться! Сколько я тут просидел, подслушивая этих гадов? Минут тридцать? А то и больше…» Время, проведенное за шкафом, было потеряно безнадежно. Сердце колотилось где-то в горле, неровно и гулко. «Будут спрашивать, почему так долго… Марта, или сам Ашот в похмелье… Могут и дрыном огреть за промедление, а то и ремнем отходить…»
Да еще и дорога, будь она неладна… Отправляясь на рынок за специями для кухни господ, я избрал путь не прямой, а окольный, старательно обходя все самые «злачные» места. Оба трактира рядом с которыми могли запросто одарить тумаком просто за косой взгляд; бордель у чьих ворот вечно околачивалась подозрительная шваль, готовая сцапать одинокого прохожего; школу для отпрысков знатных семей, где юные господа, скучая от уроков, развлекались, третируя слуг и зазевавшихся рабов; и, конечно, казармы городской стражи — вечный источник громкого шума, пьяной брани, драк и потенциальных, совершенно непредсказуемых неприятностей. По прямой до рынка было рукой подать, меньше километра по пыльным улочкам. Но мой маршрут, петляющий по задворкам, вдоль глинобитных заборов и зловонных сточных канав, удлинял путь раза в три. И ладно бы только расстояние! Бывало, обходишь, обходишь, наворачиваешь круги, и в самом, казалось бы, тихом закоулке натыкаешься на неприятности.
Я уже почти расслабился, почувствовав знакомый запах пряностей и гниющих овощей, доносившийся с базара. Самые опасные участки, казалось, остались позади. Ещё пара поворотов — и безопасность многолюдной торговой площади. Именно в этот момент из-за угла низкого сакле с облупившейся штукатуркой раздался знакомый, насквозь фальшивый голос:
— Эй, клейменный! Куда путь держишь, крысенок? Ну-ка, иди сюда, поближе!
Кричал Саид. Местный заводила, из обедневшего, но всё ещё кичащегося своим родом семейства. Старше меня на год, выше на голову и крепко сбитый, как молодой бычок. Его лицо, покрытое шрамами от потасовок и щербинами от оспы, напоминало старый, побитый кирпич. Но в глазах Саида горела непоколебимая уверенность, что он — первый красавец квартала. На поясе у него всегда болтался дорогой, хотя и плохо отточенный, кинжал — символ статуса. Я его как огня боялся. У меня и один на один шансов не было — весовые категории разные, а уж когда он со своей неизменной свитой… А свита, как по заказу, была тут как тут: толстый Адам, дышащий перегаром даже утром; худой и длинный, как жердь, Равшан с вечно бегающими глазами; и маленький, но очень широкий в кости, Изя Штеферсон — единственный из всей компании, кто сносно понимал по-русски. Бежать? Бесполезно. Догонят, затолкают в тупик, и тогда будет только хуже.