Когда минует август

Глава 2

Вагон скорого поезда плавно качался, словно на волнах. Второй день кряду я сидел на нижней боковушке, уставившись в окно, и созерцал бескрайнюю степь, сменявшуюся однотипными убогими деревушками с их покосившимися заборами, разрушенными сараями и просевшими от времени избами. Жаль было людей в тех избах: нищета напополам с ленью делили власть над ними, что было заметно невооружённым глазом. Картина веяла столь дикой тоской, что хотелось зажмуриться и, открыв глаза после, оказаться в волшебном городе, дороги которого вымощены жёлтым кирпичом.

Я ехал в Петербург. Ехал, чтобы встретиться с единственным другом после долгой разлуки, после двух лет армейской рутины и деградации, после месяцев тоски и никчёмности своего существования. Теперь мне казалось, что всё должно было измениться, ведь я ехал в культурную столицу. Ехал в город, воспетый классиками. Ехал, чтобы снова пожать руку и посмотреть в глаза тому, с кем рос долгих одиннадцать лет.

Андрюха, разумеется, знал, что я собирался в гости, и даже позаботился о жилье: однушка, принадлежавшая каким-то его родственникам, часто пустовала по причине постоянных командировок хозяев, поэтому он договорился с ними, чтобы я «присмотрел» за квартирой.

Предвкушая долгожданную встречу, я пытался представить, каковой она случится. «Что я скажу другу первым делом? Куда мы с ним отправимся? Сильно ли он изменился? Сильно ли я изменился? Придётся ли нам притираться друг к другу?» — и ещё с десяток подобных вопросов, постоянно мелькавших в моей голове. Мысли перекликались между собой, напомнив про звонок накануне моего отъезда.

— Первого числа вечером буду в Питере! — ликовал я в трубку.

— Вот ты молодец! — поддержал моё ликование Андрюха.

— Ага, так что будь готов! Отменяй все дела и встречай старого друга!

— Стой, ковбой, — Андрей внезапно сбавил обороты и стал очень серьёзным. — А наша дружба достаточно ли крепка?

— В смысле? — растерялся я.

— Ответь на вопрос. Да или нет.

— Да, — ответил я твёрдо.

— Ну так привези с собой чего-нибудь покрепче! — расхохотался друг.

Очнувшись от воспоминаний, из под сиденья я достал рюкзак и, раскрыв его, уставился в содержимое: среди мыльно-рыльного барахла, пары шоколадных батончиков, блокнота со стихами и набора шариковых ручек томилась бутылка скотча, небрежно завёрнутая в какое-то тряпьё, дабы ненароком не разбилась. Взглядом обласкав бутылку, я вообразил грядущее застолье. Затем вытащил блокнот и принялся за сочинение новых строк.

Примерно так прошли четыре дня пути. Гляделки в окно сменялись тоской, тоска — школьными и армейскими воспоминаниями, воспоминания — воображениями о встрече с другом, воображения — сочинением стихов. Убивал время перекурами в тамбуре и на станциях. К пятому дню однообразие так вымотало, что казалось, будто я начинал сходить с ума.

Путь в Петербург лежал через столицу, куда я прибыл на шестой день. Там у меня было несколько свободных часов, чтобы заглянуть на Красную площадь, в мавзолей да прогуляться по набережной Москвы-реки. Особо столица не впечатлила. Моя конечная цель была Санкт-Петербург. Город созидания. Город свободы от предрассудков. Город душевной гармонии.

От Москвы до Питера я добирался на электричке. Состав прибыл на Московский вокзал в пять вечера. Сойдя на перрон, первым делом я набрал Андрюхе (мы заранее условились, что он встретит меня и устроит на квартире), но его телефон был отключён. Сначала я не придал тому значения и решил немного отдохнуть в вестибюле вокзала. Но спокойно на месте не сиделось. Нужно было во что бы то ни стало дозвониться до друга. Я сделал несколько тщетных попыток. Начинал нервничать. Обшарпанные стены вестибюля угнетали своей громоздкой архитектурой и скучной отделкой. Оставаться на вокзале было нельзя, иначе я, отчаявшись, сдуру отправился бы домой.

Я вышел на улицу, встретившую меня небольшой площадью и обелиском, за которым высилась огромная надпись «Город-герой Ленинград» на крыше длинного бежевого дома. Необходимо было разведать обстановку. Обелиск я взял за ориентир и отправился налево от него по широкой людной улице.

Всё, что я знал о Петербурге, было вычитано из учебников истории да литературных произведений. Разумеется, я не мог знать ни названий улиц, ни тем более их расположения, и та картина, что открылась передо мной, ни коим образом не давала чёткого понимания, где я находился — в центре ли, на окраине ли, и куда мне следовало идти. Но идти надо было, хотя бы в поисках дешёвенькой гостиницы. Конечно, я не собирался расставаться с надеждой дозвониться до Андрюхи, но перестраховаться всё же стоило.

Вдоль светло-коричневых домов, плавно переходивших из одного в другой; мимо модных бутиков, из которых выпархивали воодушевлённые дамочки, чьи ухоженные ручки, поддёрнутые нежным бархатом, были нагружены всевозможными пакетами; сквозь запах дорогих духов и дешёвой выпечки я добрался до первого перекрёстка. Указатель сообщал: Пушкинская улица (стрелка влево), Невский проспект (стрелка прямо). О как! Оказывается, я передвигался по мекке Санкт-Петербурга, с таким вкусом описанной Гоголем! Осознав эпохальность момента, я принял деловитый вид и отправился покорять проспект.

Мне хотелось всеми органами чувств, каждой клеткой тела ощутить дух Невского с его пышным контрастом, вычурным колоритом и неугасаемой романтикой. Я наслаждался, шагая по тем же местам, где некогда так же прогуливался мэтр отечественного слога Николай Васильевич Гоголь. Так я прошёл несколько кварталов, слившись с суетой молодого города.

Проспект пересекал реку, на указателе я прочёл: Фонтанка. Передо мной возник фундамент из гранита, на котором была возведена скульптура укротителя коня. Силач полулёжа, упёршись правой рукой в гранит, левой сдерживал свисавшую сбрую вздыбившегося животного. Через мгновение метрах в пятидесяти от меня я заметил фундамент с похожей скульптурой, ещё через мгновение — две скульптуры на противоположной стороне улицы. Я понял, это были четыре эпизода одного ансамбля.

— Ты чё лошадей никогда не видел?! — услышал сзади пьяный сиплый голос.

Я обернулся, но не на звук, а на запах перегара, отвратительно заполнявший пространство в радиусе десяти шагов. Передо мной стоял (точней, старался не упасть) сморщенный седой старик лет шестидесяти, с бородой, росшей клочками, словно кто-то её неистово дёргал.

— Чё ты пял-лишься? — заплетался язык у старика. — Лошадей... говорю... н-не видел ш-шоль?..

— Иди проспись, отец, — я старался держаться культурно и уже собирался идти дальше, но...

— Одни лошади... ик... да львы по ффсему город-ду... — преградил мне дорогу пьяница. — Ло-ша-ди!.. Да львы!.. Ик!..

— Ну и что?

— А то!.. — седой на секунду призадумался, отчего мне показалось, будто он начинал трезветь. — Одно зверьё круг-гом...

Старик начал нелепо размахивать руками, то и дело приговаривая:

— Одно зверьё!.. Зверьё!.. А люди-то где?!

Продолжая негодовать, он свернул на набережную и, по-прежнему делая усердные попытки не упасть, побрёл восвояси. Ну а я — дальше по проспекту.

В районе памятника Екатерине Великой было весьма людно. Художники предлагали зевакам свои услуги, на что некоторые лениво соглашались; у киоска с мороженным томилась длинная очередь, не сокращавшаяся ни на шаг; повсюду стояли лавчонки с сувенирами, игрушками, книгами, вокруг которых суетились возбуждённые покупатели, желавшие приобрести ту или иную безделицу. Шумный говор, смех и восклицания наполняли воздух неуловимым флёром беззаботности. Жизнь на Невском бурлила.

Я подходил к длинному жёлтому зданию. Надпись над входом «Большой гостиный двор» зазывала к себе. Я обратил внимание на вход, откуда вышла женщина средних лет в каком-то рванье. Мы встретились взглядами. Она двинулась в мою сторону, не сводя с меня глаз. Была чем-то напугана, её всю трясло. Мне стало не по себе. Когда женщина оказалась в паре шагов от меня, я заметил, как её зрачки неестественно поползли на лоб, а лицо побледнело, словно этим самым лицом она угодила в таз с мукой.