Страница 10 из 85
Мы оба вышли из «Доджа», и, пока он ехал по подъездной дорожке к дому Биллманов, я остановился и посмотрел на светло-коричневый кирпичный дом с белой вагонкой. Я не видел его год или два, но мало что изменилось: он просто выглядел старее и немного потрепанным. По крайней мере, «сообщество» подстригло газоны и подстригло живые изгороди, чтобы их мир не выглядел неопрятным.
Я начал идти по подъездной дорожке. Я обманывал себя – всё изменилось. Раньше меня бы уже подкараулили. Дети выскочили бы на меня, а Марша и Кев – следом.
К весне 1997 года я уже давно знал семью Браун. Я был с Кевином, когда тот впервые встретил Маршу, был шафером на их свадьбе и даже крестным отцом Айды, их второго ребёнка. Я отнёсся к работе серьёзно, хотя и не совсем понимал, что мне предстоит делать.
Я знала, что у меня никогда не будет своих детей; я всегда была слишком занята, бегая по всяким грязным делам для таких, как Джордж. Кев и Марша тоже это понимали и изо всех сил старались, чтобы я чувствовала себя частью их круга. В детстве, в захудалом поместье на юге Лондона, я росла с мечтой об идеальной семье, и, на мой взгляд, Кев жил этой мечтой.
Я направился прямо к подъёмной гаражной двери, но она была заперта, и ни один из ключей Гомера не подходил. Я обогнул дом слева и направился на задний двор. Её нигде не было видно. Только большие деревянные качели, немного потрёпанные, но всё ещё стоящие, несмотря на всё это время.
Я вставила ключ в щель входной двери и повернул её. Шесть лет назад, как я прекрасно помнила, она была приоткрыта.
В течение последних нескольких месяцев работа Кева в Управлении по борьбе с наркотиками (УБН) в Вашингтоне в основном проходила в кабинетной обстановке. Работая под прикрытием, он нажил врагов среди наркоторговцев, и после пяти покушений на его жизнь Марша решила, что с него хватит.
Ему нравилась новая, более безопасная жизнь. «Больше времени с детьми», — говорил он.
«Да, чтобы ты мог им и дальше оставаться!» — был мой стандартный ответ.
К счастью, Марша оказалась зрелым и разумным партнёром; когда дело касалось семьи, они прекрасно дополняли друг друга. В их доме царила здоровая, любящая атмосфера, но через три-четыре дня мне приходилось уезжать. Я шутила по этому поводу и жаловалась на запах ароматических свечей, но они знали истинную причину: я просто не могла выносить, когда люди проявляют столько нежности.
Затхлый, затхлый, нежилой запах ударил в меня, как только Гомер закончил свои дела, а я вошёл. Коридор вывел меня в большой прямоугольный холл с дверями, ведущими в комнаты на первом этаже. Кухня справа. Гостиная слева. Все двери были закрыты. Я стоял по другую сторону порога, медленно вращая связку ключей на пальце, отчаянно желая снова вдохнуть запах этих свечей.
Все ковры и мебель давно вывезли. Это было первое, что риелтор попросил нас сделать, когда мы выставили дом на продажу. Потенциальные покупатели не жалели окровавленного ворса и костюмов-троек. Келли была не против, но настояла, чтобы мы оставили качели. Затем мы выпарили все следы крови. Запах, я был в этом уверен, всё ещё оставался: навязчивый металлический привкус начинал бить мне в ноздри и застревать в горле. Засунув Гомера в карман куртки-бомбера, я двинулся дальше в дом.
Когда я проходил мимо массивной деревянной двери гостиной, моё сердце забилось чаще. Я ничего не мог с собой поделать; мне пришлось остановиться и посмотреть на эту чёртову дверь. Я даже потянулся к ручке, но рука тут же упала. Я знал, что не смогу этого сделать. И это была не единственная дверь, которая вызывала у меня такие чувства.
Я не раз возвращался, чтобы присмотреть за грузчиками и уборщиками, но дальше кухни мне так и не удалось продвинуться. В конце концов, мне пришлось оставить это дело Джошу. Я так и не сказал ему, почему, как и о дверях, которые я просто не мог заставить себя открыть. Умник, он, наверное, и так всё понял.
Я просто стоял, уставившись на ручку, прижавшись лбом к закрытой двери. Руки засунулись в карманы куртки. Пальцы сжали голову Гомера и ключи, сжимая их до боли.
В тот апрельский день 1997 года солнечный свет лился сквозь дверь гостиной, но я не удосужился заглянуть внутрь. Я был слишком сосредоточен на том, чтобы прямиком бежать на кухню, где играл лёгкий рок. Должно быть, что-то зацепилось в моём периферийном зрении, потому что через пару шагов я застыл на месте. Мозг, должно быть, усвоил информацию, но на долю секунды отказался её обрабатывать.
Я крепко сжала Гомера, и меня накрыла волна тошноты. Внутреннее видео начало воспроизводить увиденное во всей красе. Трудно поверить, что это было шесть лет назад, и ещё труднее поверить, что это всё ещё хранится так близко к поверхности.
Черт, я думал, что у меня все под контролем.
Слишком поздно. Он бежал.
Кевин лежал на боку на полу, его голова была сильно разбита бейсбольной битой. Это была та самая бита, которую он мне показывал – лёгкая, «алюминиевая». Он поднял брови и рассмеялся, сказав, что местные деревенщины называют их «детекторами лжи из Алабамы».
Потом я осмотрел его тело, на случай, если он дышит. Шансов не было. Мозги вывалились наружу, лицо было разбито. Кровь была на диване и стульях. Некоторые даже забрызгали окна патио.
А как же Марша и дети? Убийца всё ещё был в доме?
Мне нужен был один из его пистолетов, та самая, блядь, штука, которая должна была быть там, чтобы их защищать. Однажды он показал мне все места, где они спрятаны, всегда выше уровня ребёнка, всегда заряженные и готовые к бою, с магазином на стволе и патроном в патроннике. Вскоре я заполучил Heckler and Koch USP 9 мм, полуавтоматический пистолет. У этого даже был лазерный прицел под стволом: куда попадал луч, туда и попадал пуля.
Мои глаза наполнились слезами, когда я вспомнила песню из радио – что-то из Aerosmith, одну из любимых песен Марши. Я стояла, прижавшись к двери, ожидая, пока сердцебиение успокоится, а затем повернула голову вправо, к закрытой двери кухни. Именно эту комнату я проверила первой, не было ли Марши и детей. Она была ближайшей, там, где играла музыка.
Я оттолкнулся от двери, мои кошки эхом отдавались, когда я шел по пустому коридору, а Aerosmith создавали саундтрек к видео в моей голове.
Держа пистолет перед собой, готовый выстрелить, как только увижу цель, я толкнул дверь и отошёл от рамы. Радио заиграло громче, а стиральная машина работала – крутилась, останавливалась, крутилась.
Я шагнул вперёд и полностью распахнул дверь. Ничего. Только маленькая точка ярко-красного света там, где лазер ударил по противоположной стене.
Сегодня ни радио, ни стиральной машины, вообще ничего. Но даже тогда это было похоже на то, как будто мы ступили на борт «Марии Селесты». В разгар подготовки была еда. Кевин сказал, что Марша приготовит что-то особенное. Там были овощи и открытые упаковки мяса. Стол был наполовину накрыт.
Я медленно перешёл в другой конец комнаты и запер дверь гаража. Мне не хотелось расчищать подвал дома, чтобы мальчики не зашли следом.
Я вдруг понял, что всё ещё душил Гомера, и отпустил руку. Кровь прилила к руке, я прислонился к раковине и уставился на гаражные ворота. Именно через них мне и следовало идти, но я ничего не мог с собой поделать: мне нужно было подняться наверх.
Я снова вышел в коридор и поставил ногу на нижнюю ступеньку без ковра. Голое дерево неестественно громко скрипнуло.
Наверху лестницы меня ждала старая комната девочек. Шесть лет назад это был самый большой в мире храм Покахонтас: футболки и постеры, постельное бельё и даже кукла, которая пела что-то о цветах, если прижать её к спине. Дверь была закрыта, но проблема была не в ней.