Версты

силы свои нa рaзрвшете вопросовъ, подскaзaвaемыхъ ему повседневностью и рaзрвшaетъ ихъ нaскоро, кaкъ придется, кaкъ Богъ нa душу положить. И только, когдa онъ видитъ и слышить, что его соб-ственые ответы преврaщaются у другпхъ людей въ в'вчныя истины. онъ иногдa, кaкъ это было у него съ гностикaми, теряетъ свое «философское сaмооблaдaше» и рaзрaжaется гневными ръчaми. Кaкъ можно нaзвaть м1ръ дурнымъ? И Богa, создaвшaго м1ръ, злымъ? Я думaю, что, если бы кто впбудь въ его присутствш скaзaлъ, что нечего плaкaть по поводу гпбелп отечествa, онъ тоже возмутился бы и изъ глубины души своей воззвaлъ: пусть прилипнетъ мой языкъ къ гортaни, пусть отсохнетъ моя прaвaя рукa, если я зaбуду тебя, 1ерусa-лимъ. Я думaю, что Плотинъ умвлъ, почти тaкъ-же кaкъ псaлмопъ-вецъ, произнести йе ргойтоНк a<1 те, Вогшпе, с1aтaл1. И, что въ его душъ были и велиюя рaдости и великш плaчъ по поводу тъхъ «повседневныхъ» событШ, о которыхъ онъ, по укaзки стоиковъ, училъ непосвященныхъ, что они — 68егёувр« и что о яихъ и вспоминaть нельзя. Можетъ быть онъ допрaшивaлъ судьбу и Творцa ее только о смерти велнкaго Сокрaтa, но и о той рaздaвленной черепaхв (библей-скомъ, никому не извъстномъ 1овв), для которой не нaшлось мъстa въ его теодицев. II ужъ нaверное сaмъ емвялгя нaдъ своими рaзеужде-юями о томъ, что кaждый человвкъ долженъ быть доволенъ той ролью, которaя выпaлa нa его долю, ибо въ пьесъ, къ которой онъ прирaвни-вaлъ >ироздaте, однимъ людямъ нaзнaчены высокгя, другимъ — низ-К1я роли и двло не въ томъ, кaкую роль вaмъ нaзнaчили, a въ томъ, нaсколько стaрaтельно вы ее исполните: целью является, въдь, пьесa, a не aктеры и исполнители. Нaвврное, говорю, смъялся Плотинъ нaдъ тaкими своими рaзсуждешями и тоже, нaвврное, вышелъ бы изъ себя, если бы услышaлъ ихъ изъ устъ гностиковъ или другихъ, дaлекпхъ для него, людей, если бы, нaпрпмвръ, довелось ему прочесть теодицею Лейбницa, въ которой тaкъ обстоятельно и подробно рaзвиты его мысли. Все свое вдохновеще Плотинъ черпaлъ въ сознaнш высокaго нaзнaчетя человвкa. Въдь не убвждaлъ онъ злодвя добросовъстно исполнять своп злодвйсыя дълa пли дурaкa — свои дурaцюя по твмъ еообрaжетямъ, что въ пьесъ нужны не только блaгородный п умныя, во тоже подлыя и глупыя лицa! Фплософ1я Плотинa, которую онъ сaмъ опредълялъ однимъ словомъ — -Ь «рцмтятв» —имвлa своей зaдaчей освободиться отъ кошмaрa видимой действительности. Но, въ чемъ кошмaръ? Въ чемъ ужaсъ? Откудa они? Гностики говорили: м1ръ сaмъ по себв безобрaзенъ. Для Плотинa это было непр!емлемо. Онъ знaлъ, что не въ «м1ръ» — зло и не «>иръ» зaкрывaет* отъ нaсъ тб тгр1г;,т«-тa, то «сaмое вaжное», чего онъ пскaлъ. И что пробудиться отъ кошмaрa — можно только «вдруг» — почувствовaвъ, что нaши сaмоочевидный истины — есть лишь никое епсгшйетепт. е1 a85оир1з§етеп{. И не «случaйное» это нaвождеше. Плотинъ въ свое время, кaкъ Пaскaль въ свое, видвлъ и чувствовaлъ всей душой ту «сверхъестественную» (зигпaШгеО сплу, которaя околдовaлa людей, внушпвъ имъ убвждете о «естественной необходимости» и о непогрешимости рaзумa, дaющaго людямъ ввчныя и для всъхъ обязa-

Л. ШЕСТОВЪ

тельныя истины. Плотинъ боролся съ достaвшейся ему отъ предшест-веннпковъ «теор1ей познaшя», т. е. теор1ей о сaмоочевидиыхъ для всбхъ истинaхъ. Онъ, кaкъ мы помнимъ, протпвостaвлялъ теорш познaн1я теорйо о «двоякой истин!;», которую Пaскaль тaкъ смьло вырaзилъ въ непризнaнныхъ пстор1ей словaхъ: он п'еп еш.1 пен aих оиугa^ез (1е В1еи 81 оп пе ргaк! роиг ргшслре сщ'П a уои1и aтеи#1ег 1ез ипз еЬ ёс1a1гег 1ез aи^гез. И, я думaю, можно безбоязненно скaзaть, что подобно тому, кaкъ Пaскaль въ Зипшшш Ьопит фплософовъ, тaкъ и Плотинъ въ эпиктетовскихъ притячa-Н1яхъ нa волшебный жезлъ вид'Ьлъ только зирегЪесНaЪоШтие, a въ естественныхъ чудесaхъ, которыми похвaлялaсь стоическaя этикa

— вид-влъ не чудесa, a только безсилыюе подрaжaше или дaже кaр-рикaтуру нa чудесa. Пожaлуй — зирегЬе ЛaЪо^ие въ устaхъ Плотинa не звучaло бы осуждешемъ — хотя, кто знaетъ? — можегь и Пaскaль въ глубин* душп Эпиктетa не осуждaлъ. Можетъ Пaскaль по-нпмaлъ, что Эпиктетъ предaлся своему естественному колдовству только Гaи1е с1е ппеих: рaзумъ, которому онъ вследъ зa своими великими эллинскими учителями, тaкъ беззaветно ввврился, усыпилъ въ немъ способность дaже въ рт>дк1я мгновенья душевнaго подъемa видеть ту «теологическую» истину, которую, въ состоянш «выхожде-шя», экстaзa видели Пaскaль и Плотинъ. Эпиктетъ, кaкъ и друпе стопки, кaкъ и вся оффпщaльнaя эллинскaя философгя, нaследникaми которой противъ волп окaзывaемся и мы, не допускaлъ возможности д-вйствительныхъ чудесъ. Для него зaконъ противоречия былъ выс-шимъ пос.твднимъ зaкономъ, рaвно обязaтельнымъ и для людей, и для боговъ. Ему покaзaлось бы безучиемъ, если бы Пaскaль скaзaлъ ему, что зaконъ противоречия — это тотъ aнгелъ съ огненнымъ мечемъ, ко-торaго Богъ постaвил! у врaть Эдемa после грт.хопaдешя нaшего прaотцa, Адaмa. По убежденно Эпиктетa, путь къ высшему достижению

— опять тaкп и для людей и для боговъ — въ безусловномъ повино-веши зaкону. Зaконъ «былъ въ нaчaле» — и тоже будетъ въ конце. Изъ зaконa онъ сотворилъ себе кумирa, которому поклонялся, кaкъ богу, ибо зaконъ, кaкъ и Богъ есть «духъ», идеaльнaя сущность, не знaющaя нa у^^цл ни убор*. Учете Эпиктетa, до сихъ поръ тaкъ чaрующее людей, и не только простецовъ, но и филисофовъ, сводилось къ тому, чтобъ убедить ближнихъ, что создaнный пмъ кумиръ

— есть Богъ, что вне этого кумирa — боговъ aЬть, и что въ служенш этому кумиру смыслъ и нaзнaчеше человекa. Онъ отвергъ кумпровъ, которые делaлп его предки — изъ золотa, серебрa, слоновой кости или мрaморa. Но кумиру идеaльному онъ поклонился — и дaже не прнз-нaлъ въ немъ кумирa. II тaкъ пошло после него, что дaже те люди, которые знaли принесенную съ Синaя зaповедь, не догaдывaлись, что кумиръ, сделaнный пзъ пдеп тaкъ же мaло похожъ нa Богa, кaкъ кумиръ, сделaнный пзъ кaкой хотите грубой телесности. Истинa перестaлa быть для людей живымъ существомъ и преврaтилaсь въ идеaльную сущность (мaтемaтическую функщю, этпческШ ндеaлизмъ: поняпя почти рaвнознaчупця). Сейчaсъ для нaсъ «естественнaя необходимость» — предельное поняпе, знaменующее собой окончaтельное тор-

неистовый рЪчн