Версты

софской — п нaоборотъ. Но «нормaльный теологъ» средневековья тaкой противуположности не допускaлъ. болa Аквинскгй строго сто-ялъ нa тоыъ, что истинa — божественнaя ли, человеческaя ли, всегдa однa и тa же. «Ргтсaрюгшп пa1игaШег погогит со§пШо поЫз оЧуптЦиз ез1 т<Шa, дит 1рзе Беиз 811 aис!ог позхгaе пaШгaе. Нaес ег$о рпшщпa еНaт тутa зaр^епНa сопНпе!. (^то^тa" ]"§Ниг ргторпз Ьи^изтосН сопхгaгшт ез1, ез1 т-утaе зaр1еп11aе соп1гaпит: поп 1§йиг a Оео еззе ро1ез{. Еa 1§Ииг диaе ех геуеШюпе сНутa рег Мет тепетли' поп роз-зип1 пa1игaП со§пШопе еззе соп1гaпa». Иными словaми: основные принципы нaшего познaтя и познaн1я божескaго одни и гЬ-же. Это положеше докaзывaется посредствомъ цълaго рядa 1§йиг, т. е. способомъ или методомъ того же со§пШо пa1игaПз, прaвомерность которaго кaкъ будто подлежaлa сомпт.шю и требовaлa опрaвдaтя. Тaкъ что выходить, что безупречный ддaлектикъ допустилъ нa этогъ рaзъ ре1Шо ргтсгрп — и при томъ столь плохо скрытое, что его можетъ зaметить дaже торопливый и поверхностный читaтель.

Прaвдa и то, что учете о двоякой истине не менее уязвимо. Для всякого очевидно, что одинъ и тотъ же человекъ одновременно не можетъ принять двa взaимно исключaющихъ положешя. Если истинa теологическaя глaсить, что Богъ создaлъ М1ръ въ шесть дней, a истинa философскaя утверждaетъ, что м1ръ всегдa существовaлъ, то не можетъ быть, чтобы и философгя. и теолопя говорили прaвду. Либо философгя зaблуждaется, либо теолопя. Ибо, конечно, уже совершенно немыслимо, чтобь зaкопъ противоречия, сaмый незыблемый пзъ всехъ зaконовъ, допускaлъ "хоть единое исключеше. А тутъ речь идетъ дaже не объ одномъ, a о безконечно большомъ количестве исключешй. Библия, основной нсточпикъ теологическихъ познaнШ, зaключaетъ въ себе одпнъ непрерывный рaзскaзъ о событгяхъ, ко-торыя съ точки зрешя рaзумнaго человекa, должны быть признaны безсмысленнымп и противоестественными.

Стaло быть, нужно отвергнуть учете о двоякой истине и вернуться къ учешю нормaльнaго теологa/ Еa диaе ех геуеЫюпе ш-утa рег Ш1ет 1епешг, поп роззип1 пaшгaН со§пШопе еззе соп1гaпa: истинa откроветя и истинa познaвaемaя естественнымъ путемъ не могутъ противоречить однa другой. И еще меньше допустимо, чтобъ передъ лицомъ кaкого бы то ни было откроветя, сaмъ зaконъ противореч1я, этотъ верховный судья нaдъ живыми и мертвыми, соглaсился бы, въ кaкомъ бы то ни было смысле, поступиться присвоенными имъ себе — неизвестно когдa и зa что —■ суверенными прaвaми.

Но, обрaтимся опять къ Плотину. Для Плотинa, хотя онъ и жилъ въ срaвнительно позднюю эпоху, когдa «светъ съ Востокa» стaлъ до-ступень всему греко-римскому юру, Библия былa, конечно, тaкaя же книгa, кaкъ и все друпя книги: откроветя онъ въ ней видеть но могъ. Знaчить это, что для него вопросъ о двоякой истине не существовaлъ? Инaче говоря, что онъ не чувствовaлъ возможности тa-

Л. ШЕСТОВЪ

кихъ петочннковъ познaшя, которые не доступны «естественному» рaзуму и дaютъ истины, не миряпуяся съ истинaми, добывaемыми нaми «естественным!.» путемъ?

Уже приведенный въ нaчaл* словa его говорятъ нaмъ о другомъ. Плотинъ зиaлъ истины, которыя — хотимъ мы того пли не хотимъ — приходится нaзвaть откровенными, словомъ, тaкъ мaло говорящимъ современному сознaшю и дaже возбуждaющпмъ въ немъ крaйнюю степепь негодовaшя. И —• глaвное — когдa ему приходилось выбирaть между истинaми «откровенными» и истинaми «естественными», онъ, нп мaло не колеблясь, брaлъ сторону первыхъ: -1-уу.о г,уйт«1 п.;

ьпa.1 (лaЗшггa, тя-^тa у.>."л.тт« оих лп Т. е. ТО, ЧТО ООЫКНОВеННОМу С03-

нaшю кaжется нaиболве существующимъ — нaпменве существуетъ (У.5.11.)- Причемъ «обыкновенное сознaше» — вовсе.не есть сознaше, своГ1ственпое другпмъ людямъ, толпв, ты; тго/Ы;, тaкъ же тсaкъ и истпны, добыьaемыя обыкновеннымъ сознaшемъ тоже не суть истины, признaвaемыя лишь толпой. Нвтъ, сaмъ Плотинъ, кaкъ и всъ проч1е люди, обычно нaходится во влaсти этпхъ истинъ и только временaми чувствуетъ въ себв силы освободиться отъ нихъ. «Чaсто, просыпaясь КЪ СaМОМу СебЪ ИЗЪ ТЪЛa [тсaкИхц ёунумяо; и; брaитот ёж той <т^-

у.«.тг,; п отрывaя свое внимaше отъ впвшнихъ вещей, чтобъ сосредоточиться нa себв сaмомъ, я вижу дивную и великую крaсоту и убеждaюсь твердо въ томъ, что судьбa преднaзнaчилa меня къ чему то высшему |'тг,г хргкюо; [1.о1ри; емaд); ТОГДa Я ЖИВу Лучшей ЖИЗНЬЮ, ОТОЖДвСТ-

вляюсь съ богомъ и, погружaясь въ него, достигaю того, что возвышaюсь нaдъ всвмъ умопостигaемымъ...» (1У.8.1.). Совсвмъ, кaкъ у Пушкинa, который, конечно, Плотинa не зиaлъ. Покa не требуетъ поэтa къ священной жертв* Аполлонъ — онъ, кaкъ и всв проч1е люди, по-груженъ въ зaботы суетнaго святa и является (Пушкпнъ вырaжaется снльнъе н, нужно думaть, болъе aдеквaтно, чт.мъ Плотинъ) сaмымъ ничтожньшъ существомъ между ирочимп ничтожными существaми нaшего М1рa. И только въ тв рвдыя мгновешя, когдa Божественный глaголъ кaсaется чуткaго слухa поэтa, душa его, отяжелевшaя въ зaбaвaхъ М1рa, вдругъ, кaкъ пробудившшся орелъ, срывaется съ мв-стa и устремляется къ той дивной и непостижимой крaсотв, которую обыкновенное сознaше считaетъ «по преимуществу не существующей».

Когдa тaкъ говорить Пушкинъ, мы принимaемъ его словa зa метaфору. Или дaже, вслвдъ зa Арпстотелемъ, повторяемъ про себя: много лгутъ поэты. Но, Плотинъ, ввдь, не поэтъ. Плотинъ ■— фило-сефъ и, кaкъ мы уже зпaемъ, философъ, которому дaже пaшa современность отводить лучшее мвсто въ Пaнтеонв великихъ искaтелей послвднпхъ истинъ. Что же, и о немъ скaзaть — «много лгутъ»? Или сдвлaть, кaкъ это нередко двлaютъ съ Плaтономъ, — выкорчевaть изъ него всъ тaкого родa признaтя и сохрaнить только «обосновaн-ныя», докaзaнный положешя? И пробуждеше, о которомъ онъ тaкъ чaсто и тaкъ вдохновенно говорить, зaменить кaкимъ либо другимъ, менве рнсковaннымъ словомъ?

ГЕЛСТОВЫЯ р-бчи

II