Я - классный!

Глава 5

Старый потертый дощатый пол. Ковер на стене. Палас на полу. Куда же без ковров-то? Без них Советский Союз — не союз. И еще какой-то маленький коврик — над разложенным креслом-кроватью, где, свернувшись калачиком, посапывает Степка.

Не посмел, видать, мой названный младший братец ослушаться маминого приказа. Накрылся с головой одеялом и сопит себе тихонько. Не видно совсем вихрастой головенки. Только пятка ободранная из-под одеяла торчит. Уже чистая. Даже занавески оконные не задернул малец — уснул.

Завтра парнишка в "Орленок" отправляется. Туда, где тысячи советских детей провели свои самые счастливые недели. Будет Степка целых три недели кайфовать: плавать, загорать, лопать запеканку с киселем на полдник, играть в "Зарницу", мазать пастой девчонок во время королевской ночи. Небось запасся уже пастой впрок.

А еще, конечно же, Степка будет обливать водой вожатых и других пионеров на дне Нептуна, драться подушками на тихом часе... Словом, жить свою лучшую жизнь, сопровождая ее бессменными атрибутами любого пионерского отдыха!

Повезло парняге. Ну и мне, в общем-то, повезло не меньше — выпал супер-шанс второй раз прожить молодость! И не где-нибудь, а в лучшей стране мира!

Я огляделся.

Обстановка в нашей с братом комнате была самая что ни на есть обычная, знакомая каждому моему ровеснику. Да и не совсем ровеснику, пожалуй, тоже. Вот моя кровать — напротив Степкиного узенького кресла-кровати, у другой стены. Застелена аккуратно. Будто армеец какой-нибудь застилал. Разве что кантик не отбит. Рядом на полу — пара черных гантелей. И у меня когда-то такие же были. На старенькой тумбочке журнал "Ровесник" валяется — тот самый, с желтым корешком.

А над кроватью в рамочках — несколько фотографий.

Я подошел ближе и всмотрелся повнимательнее. Вот какое-то цветное фото, на вид — совсем свежее. Так это же Эдик, то есть теперешний я! С дипломом в руках! С одной стороны от него — довольная, улыбающаяся мама, а с другой — Степка.

А вот и другая фотография, черно-белая. На ней мой двойник чуток моложе — в бассейне, с резиновой шапочкой на голове и по пояс в воде. Один в один — я. Не отличить! Настоящий Эдик Ланцов походил на меня больше, чем Электроник на Сыроежкина. Довольный, улыбается во все тридцать два, в обнимку с какими-то другими ребятами, тоже пловцами. Чему-то очень радуется. А вот он, то есть теперешний я — с медалью на шее.

Вот и сама медалька, вживую. Висит рядышком на гвоздике. И не одна, а вместе с целой гроздью. Штук пять, не меньше. Эдик постарался! Ну и я, его двойник, в грязь лицом не ударю!

А чуть поодаль над моей кроватью — другая фотография, тоже в рамке, с чуть треснутым стеклом. На ней — суровый усатый мужчина в военной форме. На вид — лет тридцать пять.

Присев на корточки, я открыл дверцу прикроватной тумбочки. И тут же раздался противный, протяжный скрип. Я моментально замер и кинул взгляд сначала на дверь комнаты, потом — на Степкину кровать. А ну как проснется мелкий?

Но комок под одеялом даже не пошевелился. Сопит младший братец, как сурок. И все ему по барабану. Снится ему, наверное, теплый ламповый сон, как он уже в море "бомбочкой" прыгает. Как девочкой симпатичной на полднике втихаря любуется, поедая запеканку. Как, шагая с ребятами по дорожке, песню про чибиса поет.

Зачем только пацан в такую жару одеяло на себя напялил? Простыни с головой было бы достаточно. А то и без нее можно! Ладно, пускай спит, как хочет.

Я подошел к окну и, стараясь не шуметь, открыл створки. Чуть-чуть посвежело к ночи! Здорово как! Уже не так парит. Ветерок приятный поднялся. Почти совсем стемнело. Тишина вокруг. Почти как в "Неуловимых мстителях", где "мертвые с косами стоят".

Окна двухкомнатной "хрущевки", в которой мне теперь предстояло жить, выходили на детскую площадку. Я слегка прищурился, вглядываясь в тьму.

Обычный советский двор. Вон качель скрипучая слегка раскачивается от ветра. "Ракета" опять же виднеется. Я когда-то в точно такой же от дождя прятался — когда внезапно во время бесконечных игр в "казаки-разбойники" начинался ливень. Домой идти категорически нельзя было — а то назад предки уже не выпустят.

Я выглянул чуть дальше. А вот и скамейка под нашими окнами. Забытый какой-то мелюзгой медведь с оторванным ухом, которого я видел, так и ночует в одиночестве. Надеюсь, хозяйка его завтра заберет.

Шума от дороги почти не было слышно. Да и какой там шум? Поливалка только с утра разве что поедет. А обычных машин не так, конечно, мало, как в каком-нибудь поселке, но и не сильно много. Не каждому по карману такая роскошь. Ни ВАЗ-2101, ни "Волга", ни "Москвич" 412-й. "Машина - не роскошь, а средство передвижения" — это пока не про нас.

Я притворил оконные створки, подошел к старенькому секретеру и тихонечко открыл откидную крышку, щелкнув замком чуть слышно. Так-так, что у нас тут? Посмотрим.

Старые Степкины школьные тетради. Цена - две копейки. Двенадцать листов. На обороте - пионерская клятва. Торжественное обещание то есть. "Я, (фамилия, имя), вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации...". Помню-помню.

А вот и Степкин дневник. Нет, не личный, с секретными записями вроде: "Люда Иванова из шестого "А" мне очень нравится. Хочу, чтобы Петров сломал ногу и перестал носить ей портфель до дома". В личные тайны своего братца я бы не полез.

Школьный дневник. Уже, в общем-то, и не нужный. Я свой дневник каждый год тридцать первого мая традиционно сжигал в костре — вместе с другими пацанами во дворе. А Степка не сжег.

"Четыре" по географии. "Пять" по арифметике. "Пять" по природоведению. Молодец!

И не ботан! Все положенное имеется. Замечания, то есть. "Плевался жеваной бумагой на уроке". "На переменке подрался с Гришкиным"... Все как положено. Интересно, "Гришкин" — это фамилия? Или мой Степка сына какого-то Гришки отдубасил?

А вот и альбом. В бархатной бордовой обложке, с картонными листами, где есть вырезы под фотографии. Ба! Да тут вся моя жизнь. И не только моя. Вот мама в пышной фате и букетом в одной руке стоит рядышком с тем самым офицером, которого я видел на фотографии. Только тут он — в курсантской форме. Надевает маме колечко на пальчик.

Я снова кинул взгляд на фотографию, висящую на стене. А мужчина-то здоровски похож на меня! Точнее — на него. Впрочем, удивительно. Отец все-таки.

А вот я — крохотный, не больше кошки. В одеяле, перевязанном ленточкой. На крыльце роддома, на руках у папы. Мама, усталая, но очень радостная, держит его под локать.

Я пролистнул несколько голопопых и детсадовских фоток. Ага! А тут уже поинтереснее. Это я, наверное, в первый класс пошел. Стою, одной рукой опершись на какой-то резной столик, а другой — держу себя за бляху на ремне. Наверняка после суетного дня первого сентября меня в фотоателье затащили — увековечить, так сказать, момент. Только форма на мне не такая, в какой Степка в школу осенью побежит. Тогда она другая была.

Я напряг память. Давным-давно канувшие в лету события вновь возникли в мозгу и замелькали, будто слайды на старом проекторе. Так и есть! Мальчишки тогда носили другую, серую форму. А еще — фуражку. Будто какие-то дореволюционные гимназисты.

А вот мне, то есть настоящему Эдику, лет двенадцать. Он — будто вылитый теперешний Степка. Только губы другие и нос. И подбородок — не пухлый, с ямочкой, мамин, как у Степки, а отцовский — резко очерченный и выдающийся вперед. Вместе с мамой и папой стоим у того же роддома. Мама держит другую мелюзгу в одеяльце — ту, которая сейчас съежилась в клубок на соседней кровати.

А здесь мы — всем классом. Девочки — аккуратные и прилизанных, в платьях и фартучках. Пацаны — тощие, скуластые и вихрастые. Правда, для фотоснимка все же причесались. Вот он "я" — третий слева в первом ряду. Это я, наверное, в пионерлагере, в большой компании веселых загорелых ребят с выгоревшими на солнце волосами.