Я - классный!

А вишь ты! Смог! Кто бы знал, что судьба так повернется?

Тут из кухни вышел большой толстый кот, деловито меня обнюхал и, задрав хвост трубой, стал виться вокруг ног хозяйки, мурча и потираясь.

— Иди, иди, Мурзик! — выпустив меня из объятий, слегка шуганула кота женщина полотенцем. — Не дам тебе сметаны больше!

Кот, все так же довольно мурча, потянулся и неторопливо удалился. Знал, наверное, обормот ушастый, что дадут ему и сметанки, и всего, что попросит... Ну разве может такая добрая тетушка обидеть животинку?

— Как там ребята-то твои поживают? — деловито расспрашивала меня моя названная мама, пока я скидывал сандалии и переобувался в тапки со стоптанным задником. — Все, закончилась студенческая жизнь? Вдоволь наплавались, наболтались? Кого куда распределили?

— Да вроде ничего! Хорошо все у них! — ответил я, стараясь придерживаться обычного, будничного тона. И наобум продолжил: — Пашку в Москве оставили, Маринку — тоже. Сашку в Краснодар отправили. Он же сам с Кубани, со станицы какой-то.

А вдруг мама и знать не знает, кто такие Пашка, Сашка и Маринка? Вдруг она про каких-то других моих однокашников говорит?

Но мама ничуть не удивилась. Видать, знакома была со всеми институтскими друзьями сына.

— А Рита? — спросила она. — Эта, как ее... Фирсова! Маленькая такая, с веснушками! На вручении дипломов с вами была. Хорошенькая девочка. Мне понравилась.

— Дома сидит! — ответил я, довольный, что не облажался, а попал в яблочко. — Ремонтников каких-то из службы быта ждет.

— Ну и здорово! — добродушно кивнула мама и позвала меня на кухню. — Проходи, сынок, проходи скорей! Ой, ты и банки принес! Молодец, сынок? Макаровна передала?

— Да, да, Макаровна! — уверенно сказал я.

Я и знать не знал, кем была бабуля, которая всучила мне банки у подъезда: Макаровна она, Николаевна или вовсе даже Петровна. Я и собственную-то "мать" впервые видел. И про Степку всего минуту назад узнал. Ну, пускай будет Макаровна.

Мама с тревогой поглядела на меня. А потом вдруг обняла меня за шею и прижалась губами к моему лбу:

— Как-то плохо ты выглядишь, сынок! Ты не солнечный удар ли схватил? Температуры вроде нет...

— Да нет, мам, все в порядке! — я осторожно высвободился из ее объятий. Взрослый же парень все-таки! — Не волнуйся! Жарко просто очень, вот и подустал чуток.

— Тогда проходи сынок, проходи скорей! — засуетилась мама. — Заболтала я тебя. Только руки помой.

Приведя себя в порядок и пригнувшись, чтобы не задеть притолоку, я раздвинул шторы-соломки и вошел на самую обычную советскую кухню. И сразу же мои ноздри заполнил наивкуснейший, дурманящий аромат блинчиков. Аж слюнки потекли!

На крохотной кухне, кроме мамы, был еще один обитатель. За столом сидел мальчишка лет двенадцати. Тот самый Степка, наверное, и есть. Почти такой же загорелый, как и тот парнишка, у которого я недавно спрашивал дорогу у метро. И очень похожий на меня. Только нос чуток поострее. И волосы не соломенного цвета, а каштановые.

Увидев меня, паренек буднично кивнул и поднял руку в знак приветствия.

— Здорово! — невнятно пробурчал он. Рот его был занят большим куском блина.

— Привет! — приветливо сказал я, с интересом глядя на парнишку. — Как дела?

Паренек молча поднял большой палец вверх и продолжил уминать блинчики. Правильно! Когда я ем, я глух и нем. Тем более рот когда набит мамиными вкусностями.

— Какие у него дела? — добродушно взъерошила парню волосы мама. — Уроки закончились. Каникулы. Завтра в лагерь.

Так-так. Значит, у меня, помимо мамы, еще и братец имеется, который с утра пораньше любит поколотить мячом под окнами. Маме я жалобы соседки передавать, естественно, не стал. Поговорку про ябеду-корябеду и соленый огурец хорошо помню.

А отец тогда где? Надо бы разузнать. Может, как обычно? "Космонавт" или подводник? Ну, из тех, которые, отметившись, "под воду" уходят и не возвращаются?

Ладно. Позже разберемся.

— Ешь, сынок, ешь! — мама налила мне чаю из красного в белый горох чайника и пододвинула тарелку с блинами. — Кушай! Я и сгущенки сварила.

— Я все, мам! — поднялся из-за стола Степка. — Спасибо! Объелся!

— На здоровье, молоко коровье! Спать ложись! — скомандовала мать.

— Ну ма-а-ам! — запротестовал братец.

— Спать, я сказала! — мама была непреклонна. — И не вздумай опять с фонариком под одеялом до утра своего Жюля Верна читать! Тебе вставать завтра рано! Давай сюда фонарь, кстати.

Недовольно закатив глаза, Степка удалился в комнату. А потом, вернувшись, грустно положил на стол фонарик.

— Спать! — грозно повторила мама, пряча фонарь в карман халата. — Ноги только помой. А то пятки черные, как у негра подмышка. Я тебе там в тазике воды согрела.

Братец уныло поплелся в ванную. Да уж, парадокс! У теперешних детей родители смартфоны отбирают и чуть ли не силой заставляют за книжку сесть! А у Степки фонарь на ночь отобрали, чтобы приключенческой книжкой до утра не зачитывался.

Я старался вести себя, как будто я у себя дома. Ведь я у себя, в общем-то, дома и был. В обычной советской "хрущевке". Там, где на столе — клеенка с узором. Там, где любовно растят чайный гриб. Где пекут блины, шарлотку и делают орешки со сгущенкой в тяжелой-претяжелой "формочке". Где на кухне стоит холодильник "Бирюса", тарахтящий по ночам громче трактора. Где ходят без спроса в гости. Где люди живут свою лучшую жизнь.

Уминая за обе щеки мамины блинчики с топовым советским деликатесом — вареной сгущенкой, я думал, как жить дальше. И на что жить.

Работа у меня будет. И это хорошо. Меня распределили в московскую школу. Это еще лучше. Не придется ехать в тьмутаракань и терять в связи с этим московскую прописку. Надо бы на днях узнать, в какую именно школу меня распределили.

Но уроки в школе начнутся еще не скоро. Впереди больше полутора месяцев. На календаре с большой надписью "1979", который висел на холодильнике, были зачеркнуты все дни до пятого июля. Значит, лето еще даже за экватор не перевалило. Надо бы работу поискать.

— Ты представляешь, сынок! — тараторила мама, дожаривая последнюю партию блинчиков. — К Лопуховым-то из второго подъезда ОБХСС наведалось!

— Да ну? — удивился я.

Кто такие Лопуховы, я не знал. Зато я прекрасно знал, что такое "ОБХСС". Видать, что-то серьезное соседи наши натворили, коли их за задницу взяли. Неужто попались голубчики на нетрудовых доходах?

Мама плюхнула на тарелку последний шкворчащий блин, выключила плиту, уселась за стол и начала рассказывать:

— Генку нашего помнишь? Нос у него еще кривой — по молодости в драке сломали.

Я, естественно, кивнул. Играть — так уж до конца.

— Так вот! — заговорщически продолжала мама, прикрыв на всякий случай дверь в кухню. — Вроде бы семья у них — самая обычная. Генка в магазине товароведом работает, Катюшка, жена его, — уборщицей там же. По документам вроде бы работает, а по факту — дома целый день. А вот к Лопуховым гости постоянно наведываются. Да не простые, а "золотые" — тетки какие-то, все в драгоценностях, и одеты дорого.

Я вздохнул. Все ясно. Скорее всего, неизвестная мне тетя Катя нелегально стала "самозанятой". То ли шьет что-то на дому, то ли прически делает — барыжит, короче. А кто-то из соседей их взял и слил. Наверняка это Клавдия Кузьминична, старая сплетница, малину Лопуховым обломала. Или Макаровна, которая мне давеча банки всучила.

А какое еще развлечение у старушек? На скамейках соседям кости перемывать, да через окно за ними же шпионить. Таким все подряд мешают — и пацаны, которые мячом стучат, и взрослые — потому что живут лучше.

— Так вот! — продолжала вещать родительница. — Наведались к ним из "органов". А там — мама дорогая! — стенка дорогущая за несколько тысяч, драгоценности, дефицит... И попугай... этот... большой такой!