Идеальный хищник

А вот внутри атмосфера была не такой модной. Вместо выхолощенности лаконичных скандинавских интерьеров, здесь царила роскошная дикость.

В центре комнаты — подвешенный к потолку камин, пламя в котором было открыто со всех сторон. Пол из обожженного дерева, словно тут не раз случался пожар.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Вокруг — нарочито грубо сколоченные диваны и кресла, обтянутые дубленой кожей.

У стены стеллаж из корявых балок, на котором хаотично лежащие и стоящие книги были перемешаны с фигурками зверей из камня и моделями спортивных машин, отлитыми из бронзы.

Я бы назвала общий вайб дома — тактильная агрессия. На диванах подушки из шерсти яка, плед на кресле из необработанного кашемира, стол — из цельного ствола дерева, с которого лишь срезали верхнюю часть.

Вот это я красиво в гости зашла!

Просто руки чесались наделать фотографий для референсов.

Я с трудом угомонила свой зуд, вспомнив, что больше не работаю на Тимура, и мне не надо убалтывать богатых заказчиков на оригинальные интерьеры вместо любимых ими золоченых кресел в духе Людовика Четырнадцатого.

К тому же ни одно фото не могло бы передать изумительный запах этого места: гари, грубо выделанной кожи, угля, металла, шерсти.

Алкогольные ноты от разлитого Филиппом коньяка вписывались в ансамбль, как родные.

— Я уже влюблена… — завороженно проговорила я, поворачиваясь кругом и отмечая все новые детали.

Чугунная люстра с закопченными плафонами, чья-то шкура на полу — упаси бог, не тигра и не медведя, а кого? — холсты с пейзажами без рамок, прибитые к стенам прямо гвоздями.

— Это будет стоить дороже.

Голос Филиппа, незаметно оказавшегося слишком близко, заставил меня вздрогнуть.

14. Трофеи

Я резко обернулась, оказавшись вплотную к Филиппу.

От его кожи до сих пор веяло жаром. Желание прикоснуться к нему чуть не сбило меня с ног, поэтому я поспешно отступила, ругая себя одновременно и за эту слабость и за то, что не поддалась ей.

— Дороже? — переспросила я. — Для тебя или для меня?

— Для нас обоих. Садись, Вера, поговорим.

Филипп указал на широкое кожаное кресло, и я забралась в него с ногами, оставив туфли валяться на полу.

— Что будешь пить? — спросил он, подходя к барному шкафу, спрятанному в нише под лестницей.

— А какие варианты?

— Коньяк, виски, водка, ликер какой-нибудь… — он пожал плечами. — У меня хороший бар. Могу даже сделать тебе коктейль.

— Кашаса?

— Прости, что?..

Филипп удивленно обернулся.

— Кашаса у тебя есть? — уточнила я. — Обожаю кайпиринью, но в московских барах сплошные «авторские» коктейли.

Завадич стоял, глядя на меня.

Я сидела, глядя на него и медленно осознавая, что мой заказ прозвучал для него набором странных звуков. Честное слово, я не планировала устраивать еще одну битву. Просто искренне обрадовалась, что попала в дом с хорошим баром и богатым выбором.

Видимо, московские заведения знали свою целевую аудиторию и зря не заморачивались.

— Мохито сделай, пожалуйста, — выдохнула я, сдаваясь.

— Хорошо.

Филипп выдвинул полку, достал из встроенного холодильника лайм и мяту и принялся священнодействовать. Ложки на длинных ручках, прессы для льда, блестящие щипцы и толкушки и прочие странные инструменты, больше похожие на хирургические, мелькали у него в руках с такой скоростью, словно он по выходным подрабатывает барменом.

Надо же, такой прошаренный, а про кашасу не слышал!

— Откуда ты вообще знаешь про эту… кайпи… как там? — не оборачиваясь, спросил он.

— Кайпиринья. Да мы с Тимуром как-то были в Бразилии, охотились за редкой древесиной. Кашаса — разновидность рома, там вообще не редкость, примерно как текила в Мексике.

— А Тимур — это?

— Бывший… работодатель.

В паузу между этими словами Филипп перестал перетирать мяту в ступке и возобновил движения, когда я продолжила.

— Только работодатель?

— Что за странный интерес? — удивилась я. — Ты постоянно уточняешь, то про Сеню, то про Тимура! Для человека, который при первой встрече сообщил, что финансовые сделки — это основной твой способ общения с девушками, ты как-то слишком много ревнуешь!

— Я не ревную.

На этот раз постукивания, скрежет и звон стали не прекратились. Филипп оставался совершенно спокойным, но общался со мной, так и не поворачиваясь лицом.

— А что тогда?

— Просто уточняю. Меня устраивают только эксклюзивные отношения.

— С чего это вдруг? И с твоей стороны они тоже эксклюзивные?

— Потому что я твой партнер. И это одно из условий сделки.

— Я же сказала, что сделка меня больше не интересует!

Филипп подошел ко мне и протянул высокий хрустальный бокал с черной трубочкой.

Сел напротив, взял со столика коньячный бокал.

Он покачивал его в ладонях, глядя, как маслянистая жидкость плещется по стенкам и молчал. Словно даже не собирался отвечать на мою последнюю реплику, хотя по атмосфере было понятно, что «это еще не конец».

Я сделала глоток мохито. Ну… вкусно. Как еще оценивать один из самых банальных коктейлей в мире, я не понимала. Как в него лед ни кроши, все равно все зависит от количества рома.

Пользуясь паузой, я продолжала осматривать гостиную, подмечая интересные детали.

Книги на полках — часть на английском, часть на каком-то непонятном языке, похожем на польский, но не он.

Несколько пепельниц из грубо обколотого обсидиана на столах. Явно подобранные к интерьеру, но абсолютно чистые. Не похоже, что их вообще когда-либо использовали.

На единственной не стеклянной стене между двумя массивными деревянными дверями — четыре головы животных.

Медведь, оскаленный волк, черный кабан и рыжая рысь.

Когда я осознала, что это чучела настоящих зверей, в горле вдруг застрял вязкий комок.

Попыталась сглотнуть. Но не получалось.

Я ощущала что-то вроде фантомной эмпатии. Вроде тех моментов, когда смотришь на чужие раны и чувствуешь зуд, словно боль другого человека отзывается в тебе.

Кто-то убил этих зверей, изготовил чучела и повесил на стену, чтобы каждый день помнить о том, как они ревели, умирая.

Вот и я пришла в этот дом, доверчиво последовала за хищником в его логово, как беззащитная лань, которую теперь ничего не стоит загрызть.

Хотя…

Здесь были только хищники. Ни одного лося или оленя, хотя их рога смотрятся более эффектно.

Почему-то от этого стало чуть-чуть легче.

— Ты сам… убил этих зверей? — проговорила я, стараясь сглатывая вязкую слюну.

— А? — Филипп резко обернулся, проследив за моим взглядом. Даже будто бы удивился, хотя явно видел эти трофеи не впервые. — Нет. Отец. Я не люблю охотиться на животных.

— Потому что охотишься на людей? — ухватилась я за оговорку, чтобы ускользнуть из этой темы.

Но все пошло куда-то не туда.

— Нет, — Филипп скривился. — Пробовал. Скучно. Это миф, что самая жестокая и интересная охота — на человека. Люди без снаряжения и оружия ведут себя примитивнее мишеней в тире. Да и с оружием… Боятся стрелять в тебя, даже зная, что это не пули, а снотворное. А если охотиться на опытных бойцов — это превращается в спорт.

— Я имела в виду метафорическую охоту… — пробормотала я, поспешно отпивая сразу половину бокала мохито и жалея, что не попросила чего-то покрепче. Ледяное крошево заморозило горло, и я закашлялась, чувствуя, как холод ползет ниже, в живот, замораживая меня целиком.

— А! В смысле, мое поведение с девушками — это охота на них? — дошло до Филиппа. — Нет, нет, совсем наоборот. Я плачу им как раз для того, чтобы мне не приходилось охотиться.