Червь

Я видела заключённых в камерах возле ворот. Они таращились на меня. Для всех, кто имел что-то против суперзлодеев, я была злодеем, и, соответственно, героем для тех, кто имел что-то против «копов». Предательница. Убийца. Та, кто прикончила одну из сильнейших героинь планеты, ту, кто десятилетиями, снова и снова, сражалась за спасение этого мира. Убийца, которая, возможно, обрекла нас всех на погибель.

Я была уверена, что другие заключённые всё ещё пытались понять, как ко мне относиться. Когда мы шли в столовую или в библиотеку, никто со мной не заговаривал и не подходил. Слова, напечатанные на моей робе, должно быть, отпугивали обычных людей.

Судья счёл нужным назначить меня в тюрьму строгого режима, находящуюся в крыле учреждения общего режима. Если исходить из правил и принимать всё во внимание, это был шаг назад. Прежде всего, меня судили как взрослую, тюрьма для несовершеннолетних была исключена. Слишком много преступлений на моём счету. Очевидно, меня посчитали слишком опасной для тюрьмы общего режима, но СКП попросило о снисхождении, и это был компромисс, к которому они пришли.

Насколько я могла судить, здесь было всё, чего можно было ожидать от тюрьмы общего режима — пульты открывания и закрывания дверей камер, и куда бы мы ни отправились, постоянный надзор и сопровождение. Единственное отличие состояло в особом упоре на различные «программы». Нас пытались реабилитировать, чтобы мы нашли работу, получили образование и лечение. Всё это в обязательном порядке.

Я уже начала учёбу. Теперь, когда Отступник был здесь, мне дадут добро и на другие проекты. Как я надеялась.

Начальница тюрьмы ожидала нас в распределителе, помещении со скамьями, где мы ожидали размещения по камерам. Она не соответствовала моим представлениям о том, каким должен быть начальник тюрьмы. Скорее она напоминала строгую учительницу. Она была пожилой, около шестидесяти лет, если не больше, прямая, как доска, и такая же тощая. Её седеющие волосы были заплетены в короткую косичку, которая не доходила даже до плеч. Она была крепкой в таком коренастом, жёстком смысле, в каком были крепкими старые актёры, игравшие в ковбойских вестернах, только она была женщиной.

— Здравствуй, Тейлор Эберт, — сказала она.

— Здравствуйте, Мэм.

— Пока ты снаружи, все правила моей тюрьмы продолжают действовать. И ты это знаешь.

— Да, мэм.

— Я знаю, что вы, кейпы, просто притягиваете к себе неприятности. Если во время твоего выхода вдруг возникнет стычка и дойдёт до того, что тебе придётся выбирать — отбиваться или получить удар ножом, я ожидаю, что ты выберешь удар ножом и затем поблагодаришь напавшего, тебе ясно?

— Да, мэм.

— Тем не менее, я надеюсь, что ты не пострадаешь. Убежать от неприятностей будет лучше, если только это не будет побег. Попытка побега — это худшее, что ты можешь сделать, и она завершится неудачей.

— Вы хотите, чтобы я избегала неприятностей. Я поняла, мэм.

— У тебя тут тёплое местечко, но одно моё слово, и всё изменится.

— Я понимаю, мэм. В самом деле. Я понимаю, что совершала плохие поступки. Я понимаю, что это моё наказание, наверняка не такое суровое, как я заслуживаю, и принимаю это с благодарностью. Я думаю, что будь у меня выбор между тем, чтобы уйти отсюда на свободу сию секунду или продолжить отбывать наказание, я бы скорее выбрала последнее.

Она изучала меня несколько долгих секунд.

— У нас тут политика полного запрещения сил, мисс Эберт.

— Да, мэм.

— То, что казалось вспышкой педикулёза в главной секции тюрьмы, как говорят наши медики, как будто бы само по себе сошло на нет. Кроме того, ловушки на тараканов на кухне остаются пустыми.

— Да, мэм.

— Мне хотелось бы думать, что ты оказываешь нам услугу и наводишь порядок. Хотя это всё равно нарушает правила полного запрета сил, но это более-менее простительно с учётом твоих намерений. С другой стороны, я обеспокоена возможностью того, что ты запасаешь насекомых так же, как другой заключённый мог бы запасать заточки.

— Нет, мэм.

— Что именно «нет»?

— Я вообще-то хотела перед разговором с вами обсудить это на первой встрече со своим психотерапевтом, чтобы выбрать правильный подход.

Со сложенными руками и строгим взглядом, она кивнула мне, чтобы я продолжала.

— Моя сила всегда включена. Мне приходится делать сознательное усилие, чтобы заблокировать её и позволить насекомым вести себя естественно. Я чувствую и ощущаю практически всё, что чувствуют и ощущают они. Это… знаете ли, это совсем не смешно, когда речь идёт о вшах, которые ползают по лобковым волосам заключённых. И чувствовать их на восемнадцати, девятнадцати заключённых круглые сутки напролёт?

— Меня больше беспокоит, мисс Эберт, что вы делаете с этими насекомыми.

— Ничего, — ответила я. — Я… я убрала их от заключённых. И по большему счету бросила умирать от голода. Я не могла их оставить в местах, где до них смогут добраться грызуны, иначе они просто станут кормом, увеличив поголовье грызунов, и у вас будет ещё больше проблем. Я могла бы убить и крыс, но тогда у вас будут дохлые животные в стенах, и…

— Это неприемлемо. Ты понимаешь, почему это неприемлемо?

— Вам нужно защитить остальных заключённых, — ответила я.

«Даже если это означает позволить им жить со вшами», — я не сказала этого вслух

— Если насекомые — это твоё оружие, значит, я не могу позволить тебе получить к ним доступ.

— Как насчёт ведра? — спросила я.

— А?

— Установите где-нибудь в задней комнате ведро, заполните его чем-нибудь достаточно едким, чтобы оно могло убивать их при контакте. Я буду топить в этом ведре всех насекомых, до которых доберусь, а вы сможете увидеть, сколько их было.

— Об этом мы поговорим позднее, — вмешался Отступник. — Иди переоденься.

Я кивнула, радуясь возможности закончить разговор. Я забрала свою гражданскую одежду у охранника, сидящего в будке за пуленепробиваемым стеклом, из которой просматривался весь распределитель, и пошла в раздевалку, совмещённую с душем.

Хотелось бы в относительном уединении принять душ, но я подумала, что никто снаружи не собирался меня ждать. Я сняла тюремную форму — лёгкую, серую, безразмерную хлопковую тунику и штаны — которая напоминала скорее пижаму, чем настоящую одежду. Хотя моя была не настолько истрёпана, как та, которую носили другие заключённые. Во-первых, я носила «малый» размер. Типа. Выбор был между «средним», который болтался бы вокруг меня, словно палатка, и «малым», который едва доходил мне до пояса. Я выбрала последний.

Ещё одна причина, по которой я носила форму, не изношенную сотнями других заключённых, заключалась в том, что на рукава и плечи моей робы были нанесены надписи «Спецзаключенный», так что всем сразу было видно, что у меня есть суперсилы.

Сложив одежду, я надела костюм «Шелкопряда». Его необходимо улучшить. Он не практичен, не предназначен для сражений. Снизу был обычный комбинезон, наверняка такой же, как в костюме Стояка. Его костюм был усилен бронепластинами — на моём костюме тоже были пластины, распечатанные Драконом на 3d-принтере перед прибытием к штабу СКП.

Мне было в нем неудобно, особенно из-за расположения утягивающих лямок, и мне не нравилось осознавать, насколько он хлипкий.

Я не стала надевать маску и пластины брони. Вместо этого я надела поверх комбинезона гражданскую одежду и закатала рукава до середины плеч. Ту самую рубашку на пуговицах с короткими рукавами и джинсы, в которые я переоделась после встречи с судьёй.

Когда я вышла, Отступник и начальница тюрьмы всё ещё разговаривали. Она была достаточно представительна, чтобы даже Отступник, двух метров ростом и закованный в броню, выглядел так, как будто хотел ей уступить.