Червь

— Я установил себе цель попроще. Я попробую выяснить, не думаешь ли ты в самом деле, что у тебя преимущество, неужели ты настолько самоуверенна, что ожидаешь, что всё сложится в твою пользу… — Тагг сделал паузу, изучая меня, как будто ожидая ответа. — Или ты планируешь пожертвовать собой? В этом твоя задумка? Хочешь отправиться в Клетку, но потребовать что-то взамен?

Я бы положила голову на стол и попыталась вздремнуть минутку, но не хотела и пробовать — скорее всего удобно лечь не получится.

— Возможно, ты не совсем понимаешь, что такое Клетка. Видишь ли, я её ненавижу. Я был в Лозанне с две тысячи второго по две тысячи третий. Сражался с кучей всякой мерзости. С людьми, с которыми невозможно договориться, людьми, потерявшими надежду в жизни. Такими же жертвами, как и все остальные.

Я обнаружила, что слушаю его, несмотря на нежелание.

— Нам приходилось в них стрелять, в людей, которые слишком долго слушали песню Симург, которые были не просто ходячими катастрофами, но теми, кто слушал достаточно долго, чтобы кое-что потерять. Мужчины, женщины и дети, у которых исчез тот моральный центр, который есть у людей вроде Мисс Ополчение или меня. Чёрт, да даже у тебя есть мораль. А вот у них её не было. Уверен, ты слышала об этом, тебе не настолько мало лет. Смертники и грязные бомбы. Терроризм, если угодно. Одиннадцатилетние дети и старики, приезжающие в Лондон или Амстердам и открывающие огонь по толпе. Вот так.

При последнем слове Тагг ударил ладонью по металлическому столу. Против своей воли я слегка вздрогнула.

Он просто пытается меня запугать.

— Как только мы осознали, что происходит, нам пришлось действовать, сдерживать угрозу. Сдерживать семьи. Пришлось действовать против людей, которые после целого дня, проведённого в попытках поубивать нас, возвращались домой и готовили семейный ужин, не подозревая, какой пиздец творится у них в головах. Люди, которые во всех остальных отношениях оставались хорошими, которых извратило на каком-то базовом уровне, которые стали восприимчивы к подстрекательству и нашёптываниям своих более злых соседей. Два года борьбы, пока высоколобые не сказали, что они не сумели вылечить тех людей, которых заключили под стражу, тех, которые слушали слишком долго. Бедняги вели себя смирно только до тех пор, пока им не предоставлялась возможность, а уж тогда они старались нанести максимальный ущерб. Два года мы сражались с хорошими людьми, которых убедили в том, что они должны положить жизнь в борьбе с врагом, которого даже не существовало. Так что мы оцепили периметр, выкурили их бомбами, согнали всех в кучу и перестреляли.

Я взглянула вверх, на мгновение встретившись с ним взглядом. Морщинки вокруг глаз казались чуточку глубже. Я не была уверена, то ли это проявлялись его чувства, когда всплывали воспоминания, то ли это просто освещение в комнате для допросов.

— Что возвращает нас к теме, — сказал Тагг. — Клетка. Я ненавижу её. Ненавижу то, зачем она существует, как она оскорбляет нашу свободу. Весь этот фарс. Ты знаешь, что означает это слово, девочка? Фарс?

Я почти поддалась на провокацию и едва не ответила, но вовремя прикусила язык.

— Видимо, нет. А Мисс Ополчение ещё говорила, что ты умная. Когда дело доходит до полных чудовищ и отморозков, от которых больше забот, чем они того стоят, я от всей души желаю, чтобы у нас был другой вариант. А теперь посмотри мне в глаза. Я хочу знать, что ты понимаешь, что я имею в виду.

Я встретилась с ним взглядом.

— Я бы лучше делал то, что делал в Лозанне, чем прибегать к Клетке. Итог один. Ты пропадаешь из этого мира. Так даже милосерднее, понятно? Если бы это было законно, если бы сверху дали добро, я бы поставил тебя на колени в центре этой самой комнаты и покончил с тобой одной пулей. Уж получше, чем если ты сядешь в фургон и исчезнешь, попадёшь в яму, из которой самые страшные, злобные кейпы так и не придумали как сбежать. Буквально в ад на Земле.

Исчезнешь.

— Но как бы я ни ненавидел Клетку, я бы с радостью использовал её, чтобы избавиться от тебя, чтобы защитить простых граждан, пытающихся просто жить. И мои боссы это знают. Они знают, что я упрям настолько же, насколько худшие из злодеев, потому что я сражался с ублюдками вроде бедняг из Лозанны, которые не знали, что значит отступать, но пережил их всех.

Я не знала, что ответить, даже если бы захотела открыть рот.

— Я хочу, чтобы ты над этим поразмыслила. Каким бы уродом я тебе ни казался, как бы свысока ты на меня ни смотрела, думая, что умнее меня, но подумай вот о чём: я лучше пристрелю заблудшую шестнадцатилетнюю девочку, чем отправлю её в такое место… и уж лучше отправлю тебя туда, чем позволю бродить по улицам и продолжать подтачивать систему.

— Мой адвокат приехал, — сказала я, почувствовав, как он шагает по вестибюлю к стойке приёмной. — Мистер Калле. Он наверху.

— Кто-нибудь покажет ему дорогу сюда, — сказал Тагг. — Ну а мы с тобой можем пока продолжить нашу милую беседу.

Я закрыла рот и нахмурилась. Мисс Ополчение не вмешивалась, не говорила ни слова.

— Я гадаю, а осознаёшь ли ты, что на самом деле натворила, когда провернула всю вашу хрень с этим городом. Забудь про СКП, забудь про меня и людей, на которых я работаю. Давай поговорим об общей перспективе. О созданном вами прецеденте. Ты в курсе, что уже начались попытки провернуть то же, что у вас? Захватить власть?

«Да люди с давних пор всё время пытаются это сделать», — подумала я, но вслух ничего не сказала.

— Идя по вашим стопам, люди страдают и заставляют страдать других. Да вы, блядь, первопроходцы, ты это понимаешь? Так что сейчас мы не просто останавливаем тебя и воюем с твоими Неформалами, как бы вы себя ни оправдывали. Последствия этой войны распространятся на всю страну, на весь мир!

Я не ответила. Я сосредоточилась на мистере Калле, который спускался вниз в лифте, в сопровождении той же самой сотрудницы СКП, которая отводила меня в камеру.

— Как там звали того парня, который всего несколько дней назад попытался захватить город на Аляске? Вы не помните, Мисс Ополчение?

— Озимь.

— Озимь. И сколько народу убили его люди?

— Троих.

— Трое мертвы, — сказал Тагг. Он отодвинул стул от стола и поставил на него ногу так, что стал возвышаться надо мной.

Мистер Калле появился в дверях. Я изучила информацию о нём в сети, и, прежде чем первый раз связалась с ним, видела его фото. Но всё равно меня застали врасплох две совершенно разные вещи.

— Добрый день! — поздоровался он, поставив портфель перед тем, как подать руку Мисс Ополчение, и улыбаясь так, чтобы было видно его сияющие белые зубы.

Я полагала, что его безупречный вид на фотографиях был связан с тем, что он знал, что его будут фотографировать, или с тем, что он тогда выступал на публике. Его волосы были не просто подстрижены, но ещё и уложены, брови выщипаны. Как я заметила, у него были длинные ресницы и небольшая ямка на подбородке. Это был исключительно привлекательный латиноамериканец, в светло-сером костюме с белым жилетом и красным галстуком. В дополнение к портфелю, который он поставил, под одной рукой он сжимал папку и бумажный пакет.

Его безупречная внешность — первое, что вывело меня из равновесия. Она составляла разительный контраст с уголком ноздри и одной из щёк, которые, видимо, повредил один из его клиентов. Это был порез, но его края были сморщены, как будто обожжённые пламенем либо кислотой.

Он протянул руку директору, который нахмурился, но всё же пожал её, затем адресовал ещё одну ослепительную улыбку Таггу:

— Квинн Калле, я…

— Я знаю, кто вы такой, — ответил Тагг.