Червь

Я вытащила из-за пояса маску и перевернула.

— Думаю, стоит сказать прямо. Я — суперзлодей. Криминальный правитель Броктон-Бей. Но всё не так плохо, как звучит. Хотя, может всё ещё хуже. Я спасала жизни. Сражалась с Левиафаном, сражалась с Бойней номер Девять и Ехидной. Но мне приходилось и отнимать жизнь. Я сражалась с героями и вредила людям, которые возможно этого не заслужили, просто для того, чтобы доказать свою правоту.

Мне пришлось остановиться. Я вздохнула, затем повернулась, чтобы посмотреть на тёмное кладбище и город за низкой стеной.

— Я ни о чём таком не просила. Превратила себя в эту… сущность, просто чтобы протянуть подольше. И, пожалуй, мне придётся продолжать в том же духе. Я старалась избегать вредить людям со злости, но, глядя на то, что я делала, это выглядит слабым оправданием. Совсем недавно был тот умирающий парень, один из Барыг. Он забрал брата у сестры и вообще делал много мерзких штук. Нападал на людей. Я оставила его умирать, отчасти потому, что знала, что должна быть более безжалостной, пыталась убедить себя, что когда придёт время, я буду способна убить другого человека. И я это сделала. Я говорила себе, что это всё, чтобы спасти маленькую девочку. Даже не знаю, почему я придавала этому такое значение. Спасти Дину. Возможно, отчасти потому, что я пыталась делать то, что правильно, и не была уверена, что это сможет кто-либо другой. Но чем больше я думаю, тем больше мне кажется, что это была попытка загладить уже совершенные мной плохие поступки.

В небольшой узкой вазе у основания надгробия стоял свежий букет цветов. Я подняла его и осмотрела. Неужели этим вечером сюда заходил мой отец?

— Она обернулась против меня, — сказала я, — ну, та девочка, которую я спасла. И мне кажется, я понимаю, почему она это сделала. Вижу разумное объяснение. И даже не виню её.

Я выудила две маленьких записки из кармана на поясе. Я комкала и расправляла их столько раз, что они были скорее похожи на куски тонкой салфетки. Я не хотела их читать, но не могла и выбросить.

— Чёрт, — пробормотала я, — что меня больше всего бесит, так это несправедливость всего этого. Никакой кармической расплаты, никакой награды за хорошие дела или наказания за плохие. Почти наоборот. Наверное, это объясняет, почему Протекторат находится в таком плохом состоянии.

— Я совершаю ужасные поступки, убиваю человека, и даже не могу из-за этого заставить почувствовать себя плохо. Я пугала невиновных, портила имущество, нападала на хороших героев, которые пытались защитить город, и плохих героев, которые делали эту работу по эгоистичным причинам, и за это получаю награду. Власть, престиж, уважение.

Аккуратно, чтобы не порвать, я расправила обе записки.

— Я спасаю девочку из когтей злого, коварного криминального авторитета, и вот моя награда.

Я протянула записки в сторону надгробия. Два квадратных клочка бумаги. В верхнем левом углу каждого листка было по цифре, обведенной в кружок, чтобы было понятно, в каком порядке их надо читать. Два слова на первом, одно на втором.

«1. Рви связи».

«2. Прости».

— Позволь сказать, мам. Если и есть слово, которое меньше всего хочешь услышать от того, кто видит будущее, то это слово «прости». Это ужасает. Она снабдила меня инструкциями, но я им не последовала. Я всё знала, я почти сделала то, что следовало, несколько раз подряд, но так и не приняла окончательное решение. Я не бросила папу. Так что, пожалуй, именно поэтому она заставила меня это сделать, обратившись к властям и дав им возможность раскрыть меня.

Я не спеша сложила записки и засунула их за пояс.

— Наверно, этот момент был важен, раз после всего, что я для неё сделала, она готова была так со мной поступить. Возможно, это всё для всеобщего блага. А может быть, это дает мне наибольшие шансы на выживание в грядущих событиях.

Я напряглась, когда снова появился сторож с фонариком. Луч света скользнул в мою сторону, но меня, похоже, не заметили.

— Она просит прощения, и я… я не сержусь на неё. Не могу её винить, потому как она всего лишь часть большей картины, всего лишь пешка, так же как и я. Это же весь мир такой долбанутый, правда? Так получается, что за зло получаешь награду, а за добро — наказание. Полное отсутствие взаимодействия, в то время, как грядёт не один апокалипсис, а целых два. Губители и та штука с Джеком Остряком.

Я вздохнула.

— Я провела слишком много времени, глядя на эти записки, размышляя, почему она их написала, пытаясь их истолковать и представить худшие возможные сценарии развития событий. Обдумывала их до тех пор, пока не начала зацикливаться. Я продолжала возвращаться к одной и той же идее с разных сторон.

Я могла представить её. Мою мать, стоящую здесь передо мной, в физическом обличье. Всю её мягкость и тепло. Её тихое, молчаливое неодобрение. Всю её сообразительность, которой она не могла со мной сейчас поделиться.

Я почувствовала в некотором роде облегчение. Возможность выговориться помогла мне прояснить мысли в тот момент, когда я чувствовала себя такой потерянной. Теперь я смогла увидеть цель, что-то, к чему можно стремиться. Она мне не нравилась, но с момента прочтения записок Дины я уже знала, что мне не понравится результат.

— Думаю, я должна стать бессердечной, — сказала я чуть слышно. Я знала, что сторож приближается, но не сдвинулась с места. — Я знаю, что вы с папой это бы не одобрили, но Дина, похоже, считает, что я буду играть важную роль в том, что грядёт, и, наверное, если я этого не сделаю, то не смогу оказаться в правильном состоянии, в нужное время и в нужном месте.

Редли вскочил, реагируя на звук шагов сторожа. Я взяла его за ошейник, чтобы не дать ему напасть.

Отодвинув Редли, я встала и повернулась лицом к сторожу. Несмотря на яркий свет фонарика, было видно белки его глаз в темноте. Это был мужчина в годах, с круглым лицом, большим животом и слишком длинными волосами.

Он смотрел на меня с подозрением. На девочку в чёрном облегающем костюме и сером бронежилете, сидящей возле могилы, в компании небольшой собаки.

— Извините за вторжение, — сказала я. — Я уйду.

Он пристально на меня посмотрел, затем перевёл взгляд на мамино надгробие:

— Навещаешь кого-то?

— Маму.

— Неприятностей не будет?

Я мотнула головой.

— Если не будешь создавать проблем или устраивать беспорядок, я не против. И убери за собакой.

Я молча ещё раз кивнула. У меня не было пакетов, но были насекомые.

Его взгляд немного смягчился:

— Тебе что-нибудь нужно? Перед следующим обходом я буду делать чай, но могу сварить кофе, если ты думаешь, что на некоторое время тут задержишься.

Я почувствовала, как по краям глаз собрались слезы. Странно, что они появились только сейчас.

— Чаю было бы… — я замешкалась с выбором слова. Почти сказала “замечательно”, но звучало не к месту. — Чаю, пожалуйста, если не трудно.

— Я принесу чашку.

— А можно ещё бумагу? — вырвалось у меня.

— По-моему, у меня есть только бумага для принтера.

— Сойдёт.

— Сколько листов?

Я открыла рот, чтобы сказать, но поняла, что не знаю.

Его лицо снова приняло мягкое выражение, которого я не заслуживала:

— Я возьму побольше. Что останется, принесёшь ко мне в комнату, когда будешь заносить чашку.

— Спасибо, — ответила я ему.

Спустя некоторое время сторож вернулся, неся чай, бумагу и ручку. Я больше не говорила с надгробием матери, и даже после того, как заглянул сторож, слова не шли мне в голову.

Я исписала двенадцать листов с обеих сторон. Прошло два часа, сторож отправился в очередной обход территории. Я не знала точно, является ли осмотр кладбища его обязанностью, или ему просто больше было нечем заняться, но он закончил ходить, удалился в небольшой домик неподалёку вверх по холму и стал готовиться к ночи.