Червь

Сердце бешено стучало, и Эмма сбросила звонок. Какая-то часть её объяснила, что это было нужно, чтобы не отвлекаться, сосредоточиться на более важной проблеме.

— Держись, — сказал ей отец.

Она ухватилась за сиденье, и он нажал на газ. Машина поехала к мусорному контейнеру, ближайшие из бандитов перешли на бег.

“Слишком медленно”, — подумала она.

Машина уткнулась в контейнер. Только после того, как передний бампер коснулся его, отец сильнее надавил на газ. Вместо того, чтобы протаранить на полной скорости, он пытался сдвинуть преграду.

Контейнер не шелохнулся.

“Его чем-то подперли. Или сняли с колёс. Или и то, и другое”.

Позади стояло слишком много людей, развернуться не получится. Только если отец не хотел ранить или убить кучу народа. Даже если бы он захотел, возможно, ничего не выйдет, и что он тогда будет делать? Нет никаких гарантий, что он сможет сдвинуть контейнер, если повторит попытку и врежется в него.

— Вызови полицию, — сказал отец.

Она едва понимала его.

— Эмма! Вызови полицию!

Она завозилась с телефоном. Девять-девять…

“Почему руки не слушаются?!”

Девять-один-один.

Окно рядом с ней разлетелось на мелкие осколки, она вскрикнула. И снова начала кричать, когда чья-то рука вцепилась ей в волосы, наполовину стянув с сиденья и натянув ремень безопасности так, что он впился в плечо и бедро. У человека не хватало силы, чтобы оторвать её от сиденья, но ей было больно. Она не думала ни о чём, только хотела, чтобы боль прекратилась. В голове крутились картинки того, что будет, если человек снаружи дёрнет в немного другом направлении и протащит её лицом через осколки стекла в окне. Эмма вцепилась в руку напавшего, пытаясь ослабить боль от того, что её тянули за волосы, телефон выпал и покатился под ноги.

Она упёрлась ногой в пол машины, выталкивая себя наверх, будто бы пытаясь помочь нападавшему.

От боли и ужаса Эмма отстегнула ремень безопасности, но почти сразу пожалела об этом.

Она просто хотела, чтобы боль прекратилась, но сейчас уже две пары рук тянули её из окна машины. Жёсткая ткань джинсовой куртки выломала остатки стекла, и Эмма рухнула на мостовую, осколки впились ей в кожу.

“Надеюсь, куртка не порвалась, она такая дорогая”, — подумала она. Бессмысленно, глупо, потрясающе неуместно. Просто бред.

Будто очень издалека она слышала крики отца, который в безотчётном ужасе всё повторял и повторял её имя.

Бандиты вокруг неё были одеты в тёмно-красное с бледно-зелёным. Конечно, были и другие цвета, в основном чёрный, но контраст красного с зелёным бросался в глаза. Лица некоторых были открыты, другие повязали платки на нижнюю половину лица. Один повязал бандану как повязку на один глаз. У неё не получалось думать достаточно связно, чтобы посчитать напавших.

Она запоздало заметила, что у них есть ножи.

Отец опять выкрикнул её имя.

“Хватит, папа. Ты меня отвлекаешь,” — она понимала, насколько нерациональными сейчас были её мысли. Странно, но она казалась себе абсолютно спокойной — только это было неправдой. Сердце бешено стучало, она едва могла дышать, неуместные мысли путались, и всё-таки она как-то ухитрялась чувствовать себя более собранной, чем когда-либо.

По крайней мере, она не истерила и, как ни странно, была этим довольна, хоть и переживала — не описалась ли.

— Повернись, сучка рыжая, — сказала одна из девушек, стоявших рядом, и подкрепила приказ резким пинком по рёбрам.

Она перевернулась и уткнулась лицом в горячий асфальт. Чьи-то руки потянули с неё куртку. Рукава вывернулись, подвёрнутые манжеты зацепились за запястья.

Если бы она сама её снимала, пришлось бы поменять позу, чтобы достать руки. Вместо этого потянули сильнее, так, что стало больно, и затем куртка оказалась у них.

— Эй, Янь, — сказал один из ребят. Его акцент звучал почти мелодично, — за тобой должок.

— Миленько! — Судя по голосу, говорила молодая девушка.

“Моя куртка…” — с сожалением подумала Эмма.

— Можно отправить эту сучку за город, — сказал один из них, — запереть её на одной из ферм и подержать немного. У неё неплохие сиськи, можно её продать.

— Дебил что ли? Если исчезает белая — её ищут.

Кто-то открыл дверь машины и залез внутрь. Было слышно, как открывается бардачок и на пол, к её телефону, падают какие-то вещи.

Кажется, от этого зависела её жизнь, но она не могла вспомнить, нажала ли «вызов», прежде чем бросила телефон. От этого зависело, валяется ли её телефон на полу машины с набранным номером, или власти определяют её местонахождение по сигналу и уже отправляют помощь.

Кто-то снова дёрнул её за волосы, затем возникло ощущение, что их оторвали, и последовало резкое освобождение.

Она рухнула лицом на мостовую, почти весь удар пришёлся на скулу.

Ей обрезали волосы, и она только что разбила лицо.

— Лицо, — пробормотала она.

— Что ты там бормочешь, рыжая? — спросила стоящая над ней девушка. Эмма повернула голову и увидела, что та держит длинные рыжие пряди.

— Не… только не лицо, пожалуйста. Я сделаю всё, что угодно, только не лицо.

С той секунды, как отец схватил её за руку, она была как в бреду. Как будто всё происходило не с ней. Ну не может она в такой важный момент так тупить. Ей не хотелось быть таким человеком.

— Всё, что угодно? — спросил парень с повязкой на глазу. — Например?

Она попыталась ответить, но в голове было пусто.

В голову приходило что-то совсем неподходящее.

— Значит, всё-таки лицо. Держите её.

Она никогда по-настоящему не боялась, но десять минут назад всё изменилось. Конечно, она нервничала на сцене, беспокоилась о подарке на Рождество — получит ли тот, который хотела? Но не боялась.

До того, как одноглазый головорез произнёс последнее предложение, она никогда по-настоящему не знала страха. Не знала, что чувствует олень, когда волки вонзают в него зубы, не знала, что испытывает заяц, бегущий от хищной птицы. Она словно стала одержимой, белый шум, в который превратились её мысли, когда она пыталась придумать ответ, сейчас окутал весь разум. Она почувствовала прилив адреналина, вызванный инстинктом «бей или беги», но этого не было достаточно.

Их было больше и многие из них были сильнее её, даже с учётом бушующего в ней сейчас адреналина. Двое прижали ей руки к бокам, а кто-то другой встал рядом с ней на колени, надавливая ей на голову, не давая повернуть её. Бросив взгляд наверх, она увидела девушку не сильно старше себя, с кольцом в носу и потрясающими фиолетовыми тенями на веках. На ней была её куртка.

Эмма слышала, как всё ещё кричит её отец, но сейчас его голос казался совсем далёким.

Одноглазый сел на неё верхом, ухватил левой рукой за волосы, прижал её голову к земле.

Он держал длинный и тонкий нож, лезвие, шириной не более пальца, хищно сужалось к кончику. Как он называется? Стилет? Он прижал плоскость лезвия к кончику её носа.

— Нос, — пробормотал он. Лезвие скользнуло к глазу. Отодвинуться не получалось: всё, что она могла — закрыть глаз, ощущая, как подрагивающее веко касается стали. — Глаз…

Лезвие коснулось её губ. Стальной поцелуй.

— Рот…

Лезвием он откинул в сторону волосы, закрывающие лицо, подцепил остриём серёжку.

— Ты сможешь закрывать уши волосами, — тихо прошептал он. Кончик лезвия оттягивал серёжку, пока её лицо не исказилось от боли. — Так что я возьму оба. Что ты выбираешь?

Она не понимала, из-за охватившего её ужаса не могла воспринимать информацию:

— А?

Во второй раз нож пришёл в движение, почти нежно касаясь частей тела: