Червь

Вся окружающая конструкция затряслась. Я почувствовала, как помещение несколько накренилось.

Доктор взглянула вверх, затем пристально, сузив глаза, сверху вниз посмотрела на меня. Я впервые увидела её волосы распущенными, а не заколотыми палочками для еды или замысловатой булавкой.

— Я не знаю, что и сказать, разве что сообщить, что всё в полной жопе, — заговорила я. — Прежде всего, Сатир мёртв.

Александрия вздрогнула. Словно я дала ей пощёчину, и она сумела это ощутить.

— Вся его команда мерва, — взглянула я на неё. — Все ваши заключённые на втором, третьем и четвёртом этажах мертвы, или умирают прямо сейчас. Прочитай мои реакции, используй силу Александрии, скажи, говорю ли я правду.

— Боюсь, — заговорила Александрия не вполне своим голосом, — я не имел возможности настолько хорошо изучить этот аспект её силы.

— Всё в порядке, — сказала Доктор. — Я считаю, нужно ей поверить, а если это попытка убийства, я приму этот риск.

— Если бы это была попытка убийства, — заметила Чертёнок, появившаяся в дальнем конце комнаты, — я бы уже тебя прикончила.

— И кто же ты? — взглянула на неё Доктор.

Чертёнок вздохнула.

— Мы спустимся вниз, — решила Доктор. — Уильям, пожалуйста, поверни колонну, пока наши… гости приведут себя в порядок.

Мантон подошёл к вмонтированному в стену компьютерному терминалу, и начал набирать команды.

«Приведут себя в порядок». Будто не они только что избили нас.

Действия Мантона привели к видимому результату. Снова появилось ощущение, что помещение качнулось. Всё, на что я смотрела, было неподвижным, кроме разве что людей, пытающихся удержать равновесие. Однако мои непарачеловеческие чувства сообщали мне, что мы движемся.

Чувство исчезло. Рейчел приказала собакам встать, и мы попытались привести себя в порядок. Лун достиг какого-то среднего состояния между человеком и чудовищем. Он был от ног до головы покрыт металлической чешуёй, шея стала слишком длинной, а плечи — слишком широкими. Он приложил лапу к кровоточащей ране на горле. Судя её размеру, он должен был быть мёртв, однако его спасли регенерация и нечеловеческое строение тела.

Охотница, наконец, поднялась, и я получила возможность встать на ноги. Я ощутила тупую боль там, где скоро появятся синяки. Если, конечно, мне удастся достаточно долго прожить.

Снова раздался грохот, и ощущение, что помещение качается, вернулось. Чувство равновесия работало не вполне правильно. Мантон был здесь ни при чём, значит, видимо, Сын. Стальная колонна сдвинулась? Это его сознательное намерение, или результат других действий наверху?

Счетовод помог Окове подняться, и она отремонтировала свою броню, восстановив металл вокруг шеи. Она убрала зловеще острые шипы на коленях и в основании ладони, где она вырастила их, на случай, если ей придётся вырываться из его хватки.

Счетовод лишь улыбнулся, и прежде чем спрятать шариковую ручку в карман костюма, постучал ею по одному из шипов. По нижней части лица, видимой из-под визора шлема Оковы, было заметно, насколько она недовольна.

Юноши в рубашках занялись тремя заключёнными и двумя ранеными. Александрия оторвала толстую металлическую ножку от стола и с её помощью связала руки за спиной потерявшей сознание Траншеи, затем приподняла её и понесла.

— Прошу прощения, — обратился Счетовод к Рейчел, — за поведение моих клонов. Они созданы неточно, на основе не фактов, а слухов и догадок. Я был более вежлив в те времена, и более эффективен.

Рейчел лишь странно на него посмотрела, затем пожала плечами и прошла мимо.

Я была напряжена. Это было не только из-за боя, который только что завершился. Здесь мы могли получить ответы, но времени осталось так мало.

Я протянула руку. Из дыры в потолке на мою ладонь упал кристалл Цветочка с ножом внутри.

В другом конце комнаты Доктор набрала на клавиатуре код, а Сибирь поворотом колеса открыла бронированную дверь, и необычайно лёгким толчком распахнула тяжёлую металлическую створку. Клон это или нет, сила Сибири у неё была.

Сразу за открытой дверью лежал коридор, достаточно широкий, чтобы моя группа могли идти плечом к плечу вслед за прокладывающей путь группой Доктора. Все стены вокруг нас были заставлены пробирками. Они стояли на полках за металлической рейкой, удерживающей их на месте. Сначала располагались многочисленные пробирки одного цвета, следом — набор пробирок других цветов. Вот только почти все были пустыми. Только стекло, никакой жидкости внутри. Там же где содержимое было, проходящий сквозь них свет окрашивал противоположную серую стену тёмными разноцветными кляксами.

Но если сосчитать их, если использовать насекомых, чтобы определить, где было содержимое…

Сто или даже двести пробирок, всё ещё содержащих жидкости.

— Наш запас, — сказала Доктор, — почти полностью исчерпан. Мы предоставляли рецепты бесплатно, в надежде, что найдутся паралюди, способные нанести урон Сыну. Мы сохранили лишь неустойчивые составы.

— Неустойчивые могут оказаться полезными, — сказала я, оценивая общее число пробирок. Десятки тысяч. Они в прямом смысле покрывали стены по обе стороны коридора.

— Неустойчивые убивают три четверти принявших их людей, — сказала Доктор. — Либо приводят к созданию случаев пятьдесят три, непригодных к использованию.

— Ясно, — сказала я. — Значит, это неважно.

Каждая пробирка была подписана комбинацией букв и цифр и названием. Я прочитала надписи на тех, где всё ещё была жидкость.

Авангард. Авель. Агат. Алхимик. Алебастр. Альфа. Анклав. Апостроф. Астра. Атрибут.

— Как же много, — произнёс голос.

Шар, внутри которого сидела Света.

— Немало, — ответила Доктор.

— Все испытаны на людях? — спросила Света.

— Да, — согласилась Доктор.

— Вы знаете, я кое-что помню, — сказала Света. — Мне снится дом. Я была дочерью рыбака. Там были маленькие милые хижины с плоскими крышами, кирпичи из оранжевой глины на фоне серых скал. Сине-зелёные стёкла и океан. Там жило множество людей, и мне приходилось делить хижину с семьёй, братьями и сёстрами… но меня это устраивало. Там не было юношей моего возраста, которые могли бы взять меня замуж, а я не хотела ради поиска мужа переезжать, так что я оставалась сама по себе. Я рисовала и находила в этом умиротворение. Мне всё ещё нравится рисовать, это помогает мне расслабиться… но это трудно, потому что щупальца ломают кисти и карандаши. И после этого я уже не могу успокоиться.

— Мы создали тебе трудности, — сказала Доктор, даже не глядя на Свету. Лидер Котла шла быстрым шагом, скользя взглядом по рядам и столбцам пробирок.

— Я не могу вспомнить свой родной язык, Доктор. Я не могу вспомнить лицо папы, или мамы, или кого-то из братьев. Есть лишь лица, которые я вижу во снах. Каждое утро в больнице я просыпалась и пыталась что-то нарисовать, записать что-то в дневнике, и чувствовала такое волнение и панику, что в отчаянии всё ломала.

Доктор не ответила.

— Я знала, что рисовала раньше, но не могла найти стиль, которого тогда придерживалась. Мне снилась ночь, в которую вы меня забрали.

— Не я, уверяю тебя. Я посылала других.

— Вы послали за мной таких же, как я. Случаев пятьдесят три. Клеймённых. Исчадий. Демонов. Вот как нас называют по всему миру. На улице шумел шторм, у меня был жар, они пришли и схватили меня, и всё, что я сумела понять, так это то, что старые истории не врут. И я сказала что-то, чего даже уже не помню. Вы забрали меня в лабораторию и вы… вывернули меня своей отравой, а затем забросили неизвестно куда, оставив достаточно воспоминаний, чтобы я понимала, что должна была быть человеком.