Дневник мести (1-5 часть)

Глава 18: Посвящение: Медкабинет

Дневниковая запись. 2011 года.

Мне 15 лет.

Февральский свет в окнах был тусклый, почти враждебный — как будто сама зима не хотела смотреть на то, что здесь происходило. Медкабинет пах хлоркой, анальгином и чем-то кислым, застоявшимся. Белый халат медсестры висел на крючке у двери, а второй — меньший, явно из детских запасов, был на мне. Он тянул подмышками, шуршал при движении и будто подчеркивал чужеродность моего присутствия здесь.

Малышев сидел на краю кушетки, держал ладонь над миской из-под бинтов и хмыкал, будто выбирал, в каком месте порезать. У него уже была царапина с урока труда, но она была недостаточно зрелищной.

– Сань, подай вату. Только не мокрую, а сухую, понял?

Я подошёл к металлическому столу, взял щипцами комок и подал. Щипцы дрожали, несмотря на усилие удержать их крепче.

«Если он опять полезет резать — отойду. Пусть сам».

– Не трясись, а то халат испачкаешь, – усмехнулась медсестра. Она сидела на своём месте у окна, щёлкала ручкой и смотрела не на меня, а куда-то мимо, как будто это кино, а не мы.

Халат был белый, девственно чистый. Пах крахмалом и чем-то аптечным. Я чувствовал его шершавую плотность на локтях, как щит — и как мишень. Он был не моим. Его выдали по команде. Потому что я «тихий» и «не дерзит». Потому что можно.

Малышев хмыкнул, наклонился вперёд и порезал ладонь чуть глубже. Не как на уроке. Здесь — с намерением. Я видел это. Не крикнул. Не двинулся. Только зубы сжал.

– Ну всё, санитар, принимай. – Он вытянул руку, и первые капли упали прямо мне на грудь.

Я не сразу понял, что именно произошло. Не потому, что не ожидал, а потому что это случилось именно так: буднично, как будто так и надо. Как будто кровь на халате — это часть формы.

– О, символично, – сказала медсестра. – Потренируешься, будущий медбрат.

Я смотрел на пятно. Оно медленно расплывалось, цепляясь за волокна ткани. Красный — такой густой, что хотелось зажмуриться. Запах металла пробился сквозь антисептик. Меня стошнило не физически, а внутри.

«Я не санитар. Я не брат. Я не их».

– Сань, не смотри так. На хирурга не тянешь, но в скорой пригодишься, – сказал Малышев, усмехаясь. У него были острые зубы. Я никогда раньше не замечал, какие они белые. Может, на фоне крови.

Я молчал. Не потому, что не мог ответить. Просто не было смысла. Все слова были бы принятием игры, в которой я — статист. Я стоял и думал, сколько капель впитается, пока халат не станет серым. Или бурым. Пока не станет моим.

«Ты их записываешь? Вот так, по одной сцене. Это тоже доказательство».

Пальцы на щипцах свело. Я поставил их на поднос и отступил на шаг. Малышев ждал чего-то. Реакции. Унижения. Или — чтобы я заплакал. Чтобы подтвердил статус.

Я не дал.

– Всё, идите в класс, – сказала медсестра. – А ты, Александр, халат сдай потом. Только не забудь отстирать. Или ты, может, домой его возьмёшь? Потренироваться?

Я кивнул. Не потому что соглашался. Потому что иначе пришлось бы говорить.

Когда они вышли, я остался один. Халат прилип к груди в месте пятна. Я дотронулся — ткань была влажная, как губка. Пахло ржавым подвалом, а не медициной.

Я снял халат медленно, аккуратно, как кожу. Повесил на тот же крючок. Пятно смотрело на меня. Я знал, что его не выведут.

«Это твоё. Оно останется».

Малышев смотрел на меня с лёгкой улыбкой. Не как на человека. Как на поверхность. Как на лист бумаги, на котором ещё ничего не написано.

– Плохо подаёшь. Надо с душой, Саня, – сказал он и вдруг сжал лезвие ножа в ладони. Медленно, демонстративно, с наслаждением.

Лезвие резануло по уже вскрытому месту, и я услышал звук — вязкий, липкий. Кожа сдалась. Кровь рванулась наружу — не одной каплей, а целой струёй, как будто ждала разрешения.

– Вот так-то лучше, – пробормотал он, поднимая ладонь вверх.

Я понял, что он делает, за секунду до того, как это случилось. Он не смотрел на рану. Он смотрел на меня.

Одна капля. Вторая. Они упали на грудь халата. Прямо по центру. Одна расползлась, вторая впиталась. Белое стало красным. Халат — чужой, слишком большой — сжался на плечах, будто хотел облепить, обнять, впитать эту метку в меня, под кожу.

– Символично, – сказала медсестра и хмыкнула. – Красный крест. Будешь как доктор. Только наоборот.

Я не двигался. Не отступил. Не сдёрнул халат. Только смотрел. В точку, где ткань изменила цвет. Запах был резкий, как железо в батарее, если она протекает. Только теплее.

«Он не просто издевается. Он метит. Делает вещь своей. Делает меня своим».

– Ты не обижайся, Санёк, – сказал он, почти ласково. – Это я от души. Чтоб навсегда.

Я видел, как он дёрнул пальцами, чтобы вытрясти ещё несколько капель. Они упали, как плевки, чуть ниже — в область живота.

«Он готовился. Он знал, что будет так. И я знал. Просто сделал вид, что не знаю».

Медсестра не поднялась со стула. Только повернулась к шкафчику, достала зелёнку и швырнула её на стол, как будто бросала ему кость.

– Зажмёшь салфеткой и иди отсюда, – сказала она. – Только капай не на линолеум. И Саша халат пусть сдаст потом. Или в химчистку сдавайте, – она снова хмыкнула, не глядя.

Я не ответил. Стоял, чувствуя, как тяжелеет ткань. Как кровь цепляется к нитям, как будто ищет вход в тело.

Малышев подошёл ближе, наклонился к уху.

– Красиво смотрится, – прошептал он. – Как будто ты — мой. А этот халат — твой билет.

Я не обернулся. Только дышал. Глубоко. Носом. Чтобы запомнить запах. Чтобы впитать его в память, как впиталась кровь в ткань.

«Ты совершил ошибку, Малышев. Ты сделал это красиво. А я помню всё, что красиво. Всегда».

Я стоял. Кровь продолжала расползаться. Ткань впитывала её, как будто халат был голоден. Она не была моя. Ни кровь, ни форма. Но теперь обе вещи стали единым. Отвязаться от них — значит признать, что я хочу очиститься. А это выглядело бы как слабость.

– А ну не тряси руками, – сказала медсестра Малышеву. – Ты мне тут весь пол зальёшь.

Она даже не посмотрела на меня. Как будто я был мебелью. Или хуже — стендом, на котором показывают, как бинтовать. Фон.

– Саня, принеси перекись, – добавила она, и это была не просьба, а команда. Механическая.

Я пошёл к шкафу. Пальцы дрожали. Не от страха. От напряжения, которое некуда было деть. Кожа внутри халата липла, словно метка стала частью тела.

На стуле сидел Рыжий. Его порез был неглубокий, но он скалился, глядя на мою грудь.

– Малышев художник, – прошипел он. – Прямо по центру. Как на флаге.

Кто-то хрюкнул со смеху. Слева. Я не оборачивался.

«Фиксируй только важное. Смех — неважен. Слова — неважны. Смотри, кто молчит».

За столом напротив сидела Настя из параллельного. Смотрела в сторону окна, делая вид, что нас нет. Ни меня, ни Малышева, ни медсестры.

«Она знает, что происходит. И делает выбор. Молчание — это выбор».

Я передал перекись. Малышев плеснул её себе в рану, вскрикнул нарочно, наигранно. Потом подмигнул мне.

– Чего мрачный? Тебе же весело должно быть. Медицинская практика. Или ты не хочешь быть врачом, Саня?

Смех опять. На этот раз громче. Даже медсестра ухмыльнулась.

– Медбрат. Он же не врач. Тоже мне – академик, – бросила она и вытерла руки полотенцем, будто мылась после грязной работы.