Жена мертвеца

– Эй, а где хозяин? Ципса или как там его?

Феечка хихикнула тонким голосом, развернула крылья – они замерцали, вспыхнули всеми цветами радуги, заполнив собой всё пространство зеркала. Яркие краски зашевелились и дрогнули, потом ещё раз, пошли показывать – всё подряд. Картинки в зеркале появлялись и исчезли случайно. Вот римские колонны и треугольные алые крыши форума, строгие контуры вечнозелёных пиний и ослепительно-синее, нездешнее небо. Остроносая и тонкая родосская галера о шести крыльях взлетает, треща, в небеса. Вот ревёт море, разбиваясь о серый, гранитный мыс, и чёрная танцовщица пляшет под грозный бой барабанов, потом пальмы и снежно-белый, ласковый и мягкий песок, потом серое зимнее небо и какие-то странные здания – коробкой, фонари загорелись, осветив их жёлтым и уютным огнём. Женщина качала коляску, сирень цвела. Тупоносая колымага без лошадей проехала, визжа тормозами.

Тень Катерины её голос звенел недоумённо, дрожал и бился в ушах:

«Григорий, я не понимаю. Ципсы нету. И фея не слушается команд, никаких – ни управляющих, ни даже великих слов принуждения».

Феечка засмеялась тонким, переливчатым голосом, погрозила пальцем, показала Катерине язык. Исчезла, показалась на мгновение в углу зеркала, улыбнулась, закрутилась, глупо смеясь и корча забавные рожицы.

– Она ж пьяна, – засмеялся Григорий.

Аккуратно, в усы, подмигнул про себя разгулявшейся во все тяжкие феечке. У той как-то волшебным образом исчез верх платья, а картины на ровном стекле зеркала стали уж совсем разухабистыми и весёлыми. Хотя явно подлинными, Григорий узнавал места, знакомые по раечным картинам. Рим, Александрийский маяк, изогнутые крыши чинских кумирен и храмов, купола и шпили медресе и школ Багдада. Под пьяное хихиканье и звон-ворчание Катерины: все, мол, на борьбу с алкоголизмом в среде демонов... Ага, особенно среди демонов, выгнанных из царства похоти за неумолчный и бессмысленный трёп.

Из оного трёпа, после ещё пары капель коньяка и десятка симпатичных, но развесёлых картинок в зеркале, удалось выяснить, что управляющие команды и слова чернокнижников феечка давно видала в гробу. Злого и жестокого хозяина – демона ципсу – ещё с полгода назад, в чёрном лесу раскатала на дым имперская волшебница. Строгая, но симпатичная дама, в тюбетейке со множеством мелких косиц и на миленьком таком белом мамонте.

Григорий звонко хлопнул сам себя по лбу, вспомнив рассказ возлюбленной, и негромко прояснил для Катерины:

– Это ж Варварин полковник, бронемамонтовая датка Мамаджан. И сколько же нужно принять на грудь, чтобы называть «миленьким» её флагманского Бельчонка?

Пьяная фея показала им всем снова маленький такой язычок, качнулась – стекло в зеркале явно неровно так положили, и сказала, что свободная теперь и показывает только то, что хочет. Будто в подтверждение – лиф на платье у феечки вновь появился, зато юбка забралась куда-то сильно выше крутого бедра. Катерина вновь фыркнула, зато Григорий по-кошачьи ухмыльнулся в усы. Налил ещё, подмигнул фейке, пошёл задавать вопросы.

Аккуратно и бережно, перемежая слова с улыбками и с каплями коньяка. Катерина вновь ахнула, увидев свой маленький домик в Трехзамковом. Под сиренью и мама Катерины возилась и впрямь во дворе. Горестный звон, плач Катерины в ушах... Э-эх...

Феечка кокетливо откашлялась и спросила – а где тот красивый и вежливый молодой человек, что так часто просил показать это место.

– Я за него, – огрызнулся Григорий, подумав, что не в настроении сейчас поминать лишний раз покойника Теодоро.

Отвлёкся – голос Катерины задумчиво прозвенел в голове. Раз и другой, потом она решилась, попросила показать башню Лилий, её старый корпус в Школум адептус майор. Григорий понял её мысль, подлил феечке, спросил прямо и в лоб: может ли, мол, она передать пару ласковых слов мессиру архимагусу хрену-в-шапке. То есть Люциусу или как там его... И вообще.

Феечка откашлялась, даже протрезвела слегка на вид. Подобно морене недавно – подняла палец вверх. И с достоинством ответила, что передаст обязательно. Сразу после того, как оного архимагуса поймает воинство светлейшей Ай-Кайзерин. И посадит, желательно на кол или ещё куда-нибудь, где он не сможет колдовать и лишить фейку так неожиданно обретённой свободы. А пока не посадили – извините, господа добрые, чернокнижия я вам не покажу. Лучше римские термы, там колоннада, мрамор, фонтаны и статуи и как раз оргия началась. Или ещё что, а чернокнижие – ну его в пень. Ничего там красивого нету.

«Дела, – подумал Григорий, – интересно зеркала волшебные пляшут».

Почесал затылок, потом улыбнулся, пошёл трепаться и подливать фейке коньяк. Пока та не заснула, свернувшись калачиком в углу зеркала, и радужное сияние не затихло, погрузив комнату в полумрак.

Снова хмыкнул, встряхнул бутылку – пустая, жалко, но ладно, успеем ещё. Нашёл на полу две книги с крепкими переплётами, положил меж них зеркало с феей, обернул бумагой и перевязал. Аккуратно и бережно, чтобы опять не побилось. Порылся, достал бумагу с пером, написал и прикрепил сверху записку.

Мол прошу не удивляться, то, что в зеркале – принять, обогреть, отнестись ласково, при необходимости с утра похмелить, но с разумением, чтобы не обернулось запоем.

Ибо...

Голос Катерины прозвенел задумчиво промеж ушей:

«Ибо запойный демон – горе в стране. Вам тут только феечки и не хватало...»

– Приручим. Может, чего полезное покажет на трезвую голову и с утра. Картинки у неё красивые.

– Кому зеркало передавать-то собрался?

– В поющий дом, Мэй-привратнице на руки. Вот прямо сейчас, спущусь к Мюллеру и попрошу у него человека на сбегать туда и сюда. Найдётся, я думаю...

Встал, посмотрел сквозь разбитое окно – на сгустившуюся уже ночь и чёрные облака, ходящие кругами над флюгером на башни Идиотов. Ветер хлестнул, налетел, выдувая из головы крепкий коньячный дух. Григорий набил трубку, закурил. Сизый дым встал перед глазами стеной, заколебался, дрожа под ветром. Призрачное лицо Катерины свилось, задрожало на холодном осеннем ветру. Григорий улыбнулся, сказал ей:

– Ладно, Катерина, колись... Тебе втёрлись в доверие поддельными письмами, потом испугали, угрожая расправиться с оставшейся в Трехзамковом граде семьёй. Как видишь – вместо связи у них вечно пьяная фея, передать весть мессиру хрен-в-шапке они не могут. Максимум, на что их хватило, это у твоей мамы рецепт борща подсмотреть, чтобы ты им поверила и испугалась. А зря. Бояться нечего, колись, Катерина, что было в последнем письме? Что не договариваешь?

Она вздохнула – решаясь, колокольчиком прозвенел её голос в ушах. Грустным и спокойным, размеренным, как церковный зов к службе:

«Да, Григорий, было и последнее письмо, действительно, его не было в связке у Теодоро. Но там... Писали от лица мессира архимагуса Люциуса Торвальда, ректора Школум адептус майор. Похоже было, стиль узнаваемый. Говорилось, что тёмные боги не забыли меня. Велели принять ученика, и научить его всему, чему сама научилась в Школуме».

– Та-ак...

«Всему чернокнижию без изъятия. Ещё говорилось, чтобы не дёргалась, этот ученик – большой человек, границы от него не защитят, он сможет достать меня и в Трехзамковом и в Кременьгарде. А ещё там Люциус... То есть не Люциус, но тот, кто писал от его имени письмо, он его дорогим другом и коллегой называл. Честно говоря, не помню этот момент – порвала тогда этот лист сразу же».

– Коллегой? Ах, вот оно как... И дальше что, Катенька?