Страница 26 из 89
Варвара потянулась мыслью – даже без звука дудки, в таком расслабленном и дремотном состоянии магия ей давалась легко – отделила от тучи холодную прядку дождя. Раскрутила в воздухе, уронила вниз, хлестнув холодным потоком студентам на головы. От души хмыкнула, полюбовалась на картину: синяя и мокрая, фырчащая от злости юридическая курица и её дружки. А дружки, кстати, и под дождём строя не смяли, двинулись навстречу – мягко, цепью. И отшатнулись, услышав треск и шипение разрядов, цепочка лазоревых и голубоватых огней вспыхнула на их пряжках ремней и эфесах кинжалов. Один парень выругался было, потянулся к ножу. Зашипел и отдёрнул обожжённую электрической магией руку.
Голос хлестнул по ушам. Грубый, весёлый и хриплый бас декана Пауля Мюллера. Вот он вышел, с ходу уронив руку на витой эфес меча-кошкодёра, вот оскалился – боевым флагом взвилась на ветру его борода. Вот оглядел всех, прищурился и сказал, хриплым, холодно отточенным басом:
– Так-так-так... Миледи Кара, господа Сайман, Наумов, Мургалиев и Эдерли... Поздравляю вас, господа, у нас только что открылось общество трезвости. Кто шевельнётся – я того разом туда запишу. Немедленно. Ну, господа, смелее, подходим...
По-калмыцки раскосый Эдерли дёрнулся было, зашипев по-кошачьи и прищурив узкие глаза, приятели дёрнули его, подхватили под руки. Увели. Потом вышел и Григорий – непривычно задумчивый, и Варвара улыбнулась ему. Сказала:
– Слушай, тебя тут ловили. Особенно этот, в золотом кафтане всё горел желанием поймать.
– Так не поймали же, – улыбнулся девушке Григорий. – И мы на «ты»?
Бесцеремонно порылся у Мюллера в закромах, достал и дал в руки печатный пряник. Варвара раздвинула облака, в шутку – бросила Гришке на лицо неяркий, осенний луч солнца.
– За вкусный пряник готова и на «ты», – хихикнула Варвара. – И чего такого интересного тебе сказал уважаемый декан? Хорошо, видела, поговорили.
– Хорошо. Распереживался он, когда узнал, что убили её. В общем, работала она на литературной кафедре. Переводила книжки. Что интересно, последнее время туда в книгохранилища книжки разные возами привозят, и всегда укрытые под рогожей. А ещё в ночь убийства шумел учебный мамонт в стойле. А стойло-то как раз со стороны реки.
– Тогда давай я к мамонту схожу. Всё равно ты его не поймёшь, – то ли сказала, то ли хихикнула Варвара.
– Тогда я проверю в книгохранилище.
– Договорились.
А ещё Варвара решила, что поспрашивает насчёт странной компании, поджидавшей Григория у декана. Больно тот резко дёрнулся, услышав про мелькнувший где-то жёлтый, с шитьём кафтан. Или про синий, девичий, с пряжкой юридического? Жаль, Варвара не сумела ухватить, понять, чего именно так укололо Григория. «Ладно, успеем ещё», – подумала она, шагая в сторону деревянных резных куполов и серебристых гонтовых крыш зверского факультета.
Гигорий же, оглядываясь на всякий случай по сторонам, шагал в библиотеку – вот уж точно отражение университетского безумия в миниатюре. Старый арабский этаж с узкими окнами, весь в узорных, чёрного золота шамаилях и арабесках, чеканных, витых каллиграфических надписях на стенах. Над ним этаж в русском стиле – белый камень в лазоревых изразцах с птичками, с резными наличниками на окнах. Ещё выше, над третьим этажом – трофейная готическая розетка, круглое окно-витраж. Бегущие кони на крыше, витое крылечко с надписью «сокровище, принадлежащее народу» над дверями. На русском и арабском языке: то ли хадис Пророка, то ли изречение Фёдора, Грозного царя. Григорий помялся было перед воротами, почесал в затылке, потом решил, что он тоже народ и прошёл, подвинув плечом служивого мужика, нудным голосом спрашивавшего у всех про какой-то пропуск. На первом этаже ходили студенты, рылись в книгах, говорили приглушёнными голосами, отстёгнутые рукава кафтанов хлопали, как крылья птиц в полутьме. В углу под окном старый лектор в остроконечном колпаке и зелёной чалме правоведа читал книгу законов, ученики сидели вокруг колечком, поджав ноги, прямо на алом, мягком ковре. Стеллажи в том углу как раз занимала многотомная разрядная книга. Полный список чинов и служб за все годы царства, томов, наверно, четыреста. Чёрная с золотом кожа переплётов сверкала, заливая грозным сиянием угол. Где-то там, на сотой странице двухсот какого-то тома роду Григория принадлежало целых три с половиной строки. Начиная с прадедовской: «Повёрстан по пробору в стрелецкий чин, оклад...» – и так далее. Потом дедовское: «У Колывани-града на приступе...» Потом отцовское: «На такфиритских псов ходил промыслом, привёл двух языков и знак-уши», – с короткой приказной пометкой: «Пожалован, велено впредь по жилецкому списку писать. Оклад положить с додатком...» Собственная Гришкина запись пока до обидного короткая: «Повёрстан в жилецкую службу, в отца место, оклад...» Ничего, Бог даст – дополним ещё...
«У тебя мысли прямо на лице написаны! Чины, награды… На моих родственниках зарабатывать будешь?..» – разъярённой кошкой прошипел голос призрака.
Вслух Григорий отвечать не стал. «На врагах божьих и Ай-кайзерин. Да – и твоих, Катенька. Э-эх», – подумал тихо и про себя. Выругал сам себя – глупо было хвастаться и распускать хвост перед боярышней. Тем более, и так почти нечем. У Варвариного рода, у Колычевых – таких записей наберётся на целый отдельный том.
Тем временем лекция кончилась, ученики прошли мимо толпой. Григорий, пропуская молоденьких парней и девчонок, свернул в проулок меж стеллажами. Снял с полки и пролистал первую попавшуюся книгу:
«Увидал он на этом острове змей, подобных верблюдам или пальмам, и они поминали Господа, велик он и славен! И молились, крича: «Нет бога, кроме Аллаха!..»
В ушах прозвенел Катькин голос:
«Ничего себе... А я и не догадывалась при жизни здесь поискать. У нас она вообще запрещённая».
Григорий недоумённо пожал плечами, повертел том в руках. Глянул на заглавие: «Тысяча и одна ночь». Подумал: «Они там, за линией совсем обезумели, еретики. Зачем им потребовалось запрещать сказки?»
Ладно, главное – дорога наверх очистилась. Григорий двинулся дальше, зашагал по винтовой лестнице. Второй этаж, третий, тихие разговоры, полутьма и шелест пыльных страниц. Алые и золотые стёкла на окнах, изысканные, мерцающие фигуры витражного стекла. Жёлтые лучи масляных ламп, золотые буквы на корешках сверкающие колдовским, призрачным светом. Третий этаж, узкий коридор, поворот. Дверь. Тяжёлая дубовая дверь, окованная железными полосами.
Запертая, Григорий даже удивился этому слегка. А как же «принадлежит народу»?
Наклонился, посмотрел, подцепил язык замка засапожником, откинул. Распахнул дверь...
«Вообще-то, ключ под ковром должен был быть», – уточнил со смешком Катькин призрачный голос.
Григорий проверил – нету. Вошёл. Снова полки с книгами, длинные, сквозь круглое, розеткой, окно – течёт неяркий свет, мерцающий алый и жёлтый. Густая и плотная тишина, голоса студентов сюда не долетали, тонули в мягкой полутьме. Ряды книг, на дальнем краю, под окном – два стола напротив друг друга.
«Гришенька, принюхайся» – тревожно прозвенел голос Катерины в ушах.
Григорий честно вытянул носом воздух. Книжная пыль, чернила и краска. Знакомый, мягкий и кружащий голову дух, вроде – ничего особенного. Снял с полки одну из книг, пролистал. Запах усилился, стал едким и незнакомым. Да и книга была странной на вид. С тонким, гнущимся переплётом, раскрашенной яркой – но аляповатой и режущей глаз картинкой. Что нарисовали – непонятно, половину обложки закрывала большая, василькового с лазурью цвета печать: «проверено, колдовства нет». Махбарат...