Лицо с обложки

Товар? Хозяин? Клиенты? Конвейер? Это меня не касается! Со мной этого не могло произойти. Я не такая!

Катя криво усмехнулась:

— Не веришь, что тебе через это придется пройти? Чем скорее поверишь, тем лучше для тебя.

Ей не было никакой пользы просвещать меня, но тогда я этого не понимала и только удивлялась, почему во взгляде этой девицы столько мстительной злобы? Ведь я ей ничего плохого не сделала? Но мое появление в квартире на Потсдамском шоссе сулило Кате скорые перемены в ее карьере, и перемены к худшему. Она имела полное право меня ненавидеть — и ненавидела, но замолчать не могла. Ее прорвало. Истосковалась по человеческому общению. Говорила, говорила…

— Вот меня в пятнадцать лет изнасиловали. Вечером шла от подруги, в поселке темень, напали какие-то козлы… Потом узнала, что забеременела. Аборт делать отказалась, чем ребенок-то виноват? Ну и родила в шестнадцать лет. А поселок у нас маленький, житья мне и не стало — шлюха и шлюха. Народ у нас безжалостный. Сделала бы аборт, никто бы и не пикнул, шито-крыто, а раз родила — то шлюха… Вот я и поехала в Германию, денег подзаработать, чтобы уехать с дочкой из поселка, квартиру в городе купить. Официанткой обещали устроить, а попала сюда. Тебя тоже небось киданули?

— Да, — коротко ответила я.

Катя зевнула, обнажая красивые ровные зубы. Равнодушно заметила:

— Ничего! Не ты первая, не ты последняя. Замужем порой хуже бывает.

Вторая девушка, ни слова не говоря, встала из-за стола и ушла. Нo Катя не торопилась, ей хотелось подольше со мной поболтать. Она медленно цедила остывший кофе и говорила без умолку.

— И не вздумай Раймана ненавидеть, — учила она меня. — Бесполезно. Нервы себе истреплешь, подсядешь на иглу или свихнешься. Лучше постарайся к нему подластиться. Будешь делать все, что он скажет, останешься здесь надолго. Может, даже понравится. А что? Одета, обута, в тепле, и горячая вода круглосуточно. Да и работенка — не валиком асфальт катать, скажи?

— И домой не хочется? — тихо спросила я.

— А это смотря кто чего хорошего дома забыл, — резко ответила Катя, разминая окурок в пепельнице. — Меня лично дома ничего хорошего не ждет. А тебя?

Я промолчала. Катя приняла молчание за знак согласия. Потянулась до хруста, сказала сквозь зевок:

— Вот видишь! Так что, может, тебе еще здесь понравится. Все, пошли спать. В двенадцать утра подъем, марафет и встреча «гостей». Новый трудовой день!

День второй

За эти сутки я передумала больше, чем за всю свою предыдущую жизнь!

В прошлой жизни, в жизни до Раймана, я не любила думать. Мне не нравилось напрягать мозги. Я любила легкое чтиво с увлекательным сюжетом и старые оперетты: «Ка-рам-бо-лина! Карамболетта, ты — королева красоты! Карамболина, Карамболетта, сердца пленять умеешь только ты…»

Я жила вдохновением, а не логикой… Что-то учить, зубрить, с утра до ночи бренчать на пианино? У, тоска! А в жизни так много интересного… Терять золотое детство, золотое отрочество, золотую юность на зубрежку, технику, академконцерты? Только не я!

Меня спасало вдохновение. Я выезжала на нем, как серфингист на волне. Еще в детстве я осознала: на меня порой накатывает! С логикой у меня плохо, и в математике я полный ноль, но бывало, вызовут к доске, выходишь — . «здравствуй, дерево, я пень»! — поворачиваешься лицом к классу (двадцать шесть скучающих равнодушных рож), широко распахиваешь глаза, и… Понесло!

Вдохновение накатывало, как прохладная упругая волна. Взмываешь на этой волне, как на крыльях, дух захватывает, не видишь и нс слышишь ничего кругом. Нет преград, летишь вперед, и что поразительно: в этом состоянии все понимаешь, буквально все. Находит такая смекалистость, что дайте бином Ньютона — разложу по полочкам…

Но бывало и наоборот. Вызовут, выйдешь, опустишь глаза в пол, молчишь. И ничего не находит. Хоть вой. Вдохновения нет. Садись, два!

Взрослые говорили: «учится неровно». Ха! Никогда я не училась, просто вдохновение — штука ненадежная, то волна, то мертвый штиль… Потом я заметила: вдохновение нуждается в пище. Ни с того ни с сего оно не приходит. В детстве хватало одного впечатления, одной картиночки на стене класса. Вдохновение не приходило, если нужно было отвечать урок по литературе в кабинете химии. Не хватало пищи воображению. Но порой…

Сосредоточишься. Снег за окном белыми хлопьями… Рисунок обнаженных ветвей в окне, как японская графика… Пальцы сами ложатся на клавиши, и — ла! Ла-ла-ла-ла… Там-пам-пам! Свиридовская «Метель» понесла, закружила… Блестяще! Высший балл! Только пожилая директриса качала головой:

— Жизнь — это тот экзамен, который не пересдашь, Ерофеева! На одном везении не проживешь.

Я смиренно опускала глазки, но в душе фыркала: много ты понимаешь! Думаешь, это везение? Это — дар, талант, то самое, что у Моцарта. Вдохновение!

Детство прошло, отрочество промелькнуло и запомнилось только идиотскими экспериментами над собственной внешностью. Юность наступила… Бездари, которые «учились ровно», давно устроили свою жизнь и жили так же ровно, но с легким уклоном вверх, с перспективой через энное количество лет поменять фамильный «жигуль» на новенький «ниссан», или сесть в кресло директора завода, или отпочковать от своей фирмы пару штук дочерних предприятий, — это смотря кто к какой цели упорно топал в пологую горочку.

Я же… все ждала свою «большую волну», прохладную, шипящую, как шампанское, волну вдохновения, которая однажды подхватит меня и унесет из будничной серости в голубую даль. А пока… пока перебивалась.

И вот наконец пришло — или нашло? — накатило! Как в детстве…

Все изменилось в один день, в пять секунд. Волна подхватила меня, взмыла вверх и понесла на гребне, увлекла, завертела, захватила, что только держись. Я и опомниться не успела, как все в моей жизни перевернуло, смыло, потопило этой волной — не волной даже, а цунами.

Перемололо и мою жизнь, и чужие жизни и швырнуло меня, как в сказке, за тридевять земель, и ахнуть я не успела, как оказалась на чужом берегу, в Германии.

Первую неделю мне удалось перекантоваться в студенческом общежитии, а потом мне вежливо намекнули: простите, фрейлейн Eрофеевa, но мы вас пригласили в оркестре играть, а не есть-пить за счет Котбусского городского театра. Сочувствуем и понимаем, но со сломанной граблей вам в оркестре делать нечего. Битте дранг нах Осте.

А «дранг нах Осте»«очень и очень не хотелось.

И тут как с неба свалились четыре тысячи марок, — медицинская страховка за сломанную в самолете руку. Правду говорят Бог дураков милует. Надо было мне что-нибудь предпринять, пока не кончились деньги, по поздно сообразила. Трудно ориентироваться в чужой стране, если немецкий знаешь с грехом пополам, почти на генетическом уровне: бабушка Гедройц во время оккупации преподавала немецкий в вильнюсской национальной литовской школе, за что и поплатилась после войны десятью годами лагерей. Так что к языку предков отношение у меня сложилось подсознтельно-негативное, но выучилась я быстро. За два месяца жизни в Германии освежились в памяти бабушкины уроки.

Деньги расходились с катастрофической скоростью. Плата за проживание в самом дешевеньком мотельчике съела огромную часть страховки. А еще питание, да плюс купить кое-что из одежды — ведь я приехала в Германию летом, а туг и осень на носу.

Сломанная рука зажила. Я нашла работу — мыть посуду в латиноамериканском баре. Очень милая хозяина Инесс сдала мне дешево комнату на втором этаже. Работа оказалась не тяжелой, но и деньги были небольшие. Пока оставалось еще что-то от cтраховки — вместе с зарплатой судомойки на жизнь хватало, но когда страховка кончилась, пришлось потуже затянуть поясок на осиной талии.