Лицо с обложки

«Да все нормально с твоим сыном!» — чуть было не ляпнула Дата.

Но вовремя прикусила язык. Играть так играть! Эту ночь Митя запомнит надолго…

До утра муж периодически впадал то в ярость, то в самобичевание, наконец прикорнул в кресле и затих. Даша вышла в спальню и позвонила на дачу узнать, как ребенок. Телефон молчал. Тогда Даша перезвонила на мобильный Германа. Ответ Германа пригвоздил ее к полу.

— Как, разве ты не передумала? — сонным голосом спросил друг детства.

— Что значит «передумала»? Ребенок разве не с тобой?

— Нет, — был ответ.

У Даши потемнело в глазах.

Поняв, что она не шутит. Герман стряхнул с себя остатки сна и объяснился. Вчера он, как и договаривались, ждал па даче приезда гопника с младенцем. Но не дождался! Он решил, что Даша в последний момент образумилась и передумала. Мысленно ее за это похвалил. Попробовал перезвонить в Москву, но ее номер был занят… («Конечно, занят, Митя пол-Москвы вчера на уши поставил!») Тогда Герман запер дачу и уехал в Тверь, где его ждали срочные дела. Звонок Даши разбудил его в номере тверской гостиницы.

— А где тогда мой ребенок? — только и смогла выдавить Даша.

Дальнейшее слилось в памяти в один сплошной кошмар, каждая следующая новость была хуже предыдущей. Герман сказал, что не может найти гопника, тот исчез с концами, и он понятия не имеет, где его искать. Посоветовал

Даше не рассказывать мужу про розыгрыш. Конечно! Она и сама не дура! А днем Мите уже позвонили настоящие похитители и потребовали выкуп… Двести тысяч долларов…

Глядя на плачущего мужа, Даша лениво думала: самое время и мне покаяться. Но на нее вдруг навалилась такая усталость, что язык не шевелился. Приехав домой, она свалилась в постель и проспала четырнадцать часов без снов, как мертвая. А когда проснулась, рядом уже был Герман, ее верный хранитель и страж. Если бы не он, она бы не выдержала.

Митя держал Дашины ладони в лодочке своих. Сказал, не сводя с нее взгляда:

— Я давно хочу задать тебе один вопрос.

— Да, — кивнула Даша, — спрашивай.

— Если бы можно было все вернуть назад… Если бы ничего не случилось… Ты смогла бы простить меня и вернуться?

Даша вспыхнула. Сразу стало мучительно неловко находиться здесь, рядом с Митей, один на один. Она встала с дивана, отошла к окну.

— Не надо, Митя! Не мучь ни себя, ни меня.

— Извини, я не хотел.

Он тоже встал, но приблизиться не решался. Даша поняла, что зря согласилась прийти.

— Мне пора, — сказала она и придумала оправдание. — Герман ждет.

— Подожди, не уходи! Ну давай сделаем вид, что я тебе ничего не говорил? Могу я взять свои слова обратно? — Митя с веселым лицом, как ни и чем не бывало, порылся на стеллажах, протянул ей пачку фотографий. — Ты не видела мои бразильские снимки. Я недавно вернулся из Рио.

Даше стало жаль: он не знал что еще придумать, какие еще игрушки ей предложить,

— Извини, Митя, — она дотронулась губами до его щеки. — Мне правда пора.

Я тебя отвезу.

— Нет-нет, не надо! — Даша сделала серьезное лицо. — Не надо, или мы поссоримся. Я поймаю такси.

Митя помог ей одеться.

— Звони мне иногда, — попросил он, — Ведь ты не обиделась?

— Нет, я не обиделась.

Она ушла», а он так и но сказал ей главного: что порой, глядя вниз с двадцать второго этажа, он думает о смерти.

Глава 2. ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ ЯНВАРЯ

Записка

В ту ночь, измученная бессонницей, Зоя сделала то, чего не делала много лет: напилась допьяна. Сочетание коньяка «Камю» с крепким кофе она называла «коктейль а-ля Райман».

Она сидела по-турецки на постели в своей комнате, выключив свет, смотрела на ночной московский пейзаж за окном и курила… В таком состоянии ее посещали тени всех, кого она знала в своей жизни. Как читала она в одном немецком стихотворении (Гейне?): «Узкая кровать, словно гроб, тени воспоминаний встали вокруг… знаю, это последняя ночь, завтра лопнет терпение, и палач предложит мне выбор: меч или яд?»

Курить она бросила три года назад. Однажды агент организовал ей визит к «консультанту звезд по вопросам здорового питания» — знаменитой мадам Жеста. Поговорив с Зоей пять минут, мадам изрекла: «Вам, Зоя, может быть, и не идо худеть, но вам необходимо бросить курить». Она последовала совету мадам и рассталась с сигаретами, но теперь поняла, что не может без них обойтись.

Она никогда прежде не рылась в карманах мужа, не читала его писем, не обыскивала его вещей в поисках вероятных улик адюльтера, ей и в голову не приходило, что Борис может что-то от нее скрывать… Но сегодня Зоя вышла в холл и обшарила висящее в гардеробе пальто Бориса, ожидая нащупать в кармане плоскую квадратную коробку, — муж предпочитал сигареты «Собрание-минтс». Вместо сигарет она обнаружила затертый лист бумаги. Может быть, оттого, что была пьяна, Зоя не положила его обратно, а развернула и прочитала.

«Здравствуй, милый, сегодня не было возможности с тобой поздороваться. В «Рице» наблюдала за твоей цыпой. Ты был прав, поздравляю, она именно во вкусе Poберта! Но будь поаккуратнее. Цыпа показалась мне неглупой, острожной и скрытной. Но как все люди, излишне сосредоточенные на своей внешности, должна видеть не дальше своего носа. Узнай, чем она увлекается? Кроме пудры и помады, конечно. Для меня было бы проще, если бы ее интересовали только пудра и помада, по боюсь, она не из таких. Боря, и уже знаю, как мы решим проблему нашего старого друга Роберта, это просто до гениальности!»

Хотела бы она знать, что это значит?!

В открытое окно врывались волны холодного воздуха. Доносились давно забытые запахи зимы, хвои, мандаринов…

Что значит — «во вкусе Роберта»?’ Почему она должна быть и чьем-то вкусе? И почему именно Роберта? В авторстве записки Зоя не сомневалась. Ее написала бывшая пассия Бориса, та самая Вера. Почему она так решила? Да нипочему! Так ей подсказывало внутреннее чутье, то самое вдохновение, вырвавшееся этой ночью, как джинн из бутылки. Какому Роберту? Да Ханьяну, конечно, других Poбертов на ее жизненном пути пока не попадалось.

Записка была написана давно, это видно по бумаге. Может быть, в то самое время, когда они с Борисом только познакомились? Ну, конечно! Именно поэтому она и залежалась в кармане пальто. Борис его не носит. Для повседневной московской носки оно слишком тонкое и шикарное. Борис носил его в Париже, когда приезжал на Неделю моды, и сегодня надел снова только ради презентации.

О-ля-ля, как сказал бы Шарль, какая ты умная! Только это ничего не значит. Ты все равно не понимаешь, что эта ведьма имела в виду. «…Будь поаккуратнее… Цыпа показалась мне неглупой… должна видеть не дальше своего носа…» Что это? Инструкция? Предупреждение? Предостережение?

Да, предостережение! — громко крикнуло ей вдохновение, перекрывая шум в пьяной голове. — Но не Борису, дура, а тебе! Это предостережение тебе! Они что-то замышляют, а ты не видишь дальше собственного носа, потому что слишком увлечена своими проблемами.

«Да, увлечена, — ответила пьяная Зоя жеманной, сухой, глянцевой самовлюбленной девице, глядящей на нее из серебряной рамы треснувшего венецианского зеркала. — Что, скажешь, у меня нет проблем, от которых голова пухнет? Ты, намалеванная кукла! Тебя нет! Не командуй. Сижу и пью. Что мне остается делать? Что еще может делать глупая страусиха, как я? Только сунуть голову в песок…»