Чтение запрещено

— Они знают меня, — он сказал это вслух, и голос сорвался.

Жёглый шагнул назад.

— Положи её.

— Я не могу. Если я её отпущу, они… они продолжат.

— Что продолжат?

— Узнавать.

Он держал обложку крепче. От неё исходил слабый треск, как будто пластик трещал внутри, но поверхность оставалась гладкой. На ней загорелась новая строка.

«Мы тебя не теряли».

— Сними это, — Жёглый подошёл ближе. — Или я сам вырву из рук.

— Попробуй, — Регистратор не двигался.

Когти у него сжались, словно обложка приросла к ладоням.

Тени на стенах начали смещаться. Некоторые опускались к полу, складываясь в силуэты. Одно из тел дёрнулось сильнее, цепь зазвенела. Оно не говорило, но его рот, без звука, шевелился в ритме текста на пластике.

— Не подходи, — голос Регистратора сорвался на сип.

Жёглый застыл. Он не отводил взгляда от фигур на цепях. Они больше не просто качались. Они слегка сгибали пальцы.

— Нам надо уходить.

— Уже поздно. Они всё поняли.

Регистратор почувствовал, как кто-то внутри него тоже что-то понял. Обложка чуть нагрелась, и буквы на ней исчезли, оставив после себя гладкую, чистую поверхность.

Он посмотрел на неё — и увидел своё лицо.

Но без глаз.

Он выронил обложку. Та упала на пол и не ударилась — будто впиталась в бетон.

Один из висящих тел сглотнул. Это был звук — сухой, раздавшийся, как хруст в пустой библиотеке.

— Беги, — выдохнул Регистратор.

Жёглый уже не слушал. Он пятился, и с каждым шагом лица на телах становились всё узнаваемее.

Некоторые — были его.

Обложка дымилась в темноте, как спина, обожжённая текстом. От неё исходил постоянный, мерцающий жар — не огонь, но память, слишком свежая, чтобы остыть. Регистратор стоял перед телами, застывшими в подвешенном положении. Его когти дрожали. Не от страха. От узнанного.

Он чувствовал, как шепот изнутри тела стал громче, как будто каждая клетка пыталась заговорить отдельно. Его собственная кожа, испещрённая линиями слов, начала зудеть, как до высыпания.

— Не смотри на них, — сказал Жёглый, стоящий у выхода. — Не давай им понять, что ты их видишь.

— Слишком поздно, — Регистратор не обернулся. — Они уже знают, кто я.

Тела висели, будто марионетки, которым забыли вставить кукловода. Но теперь у каждого начала формироваться черта. Лица не появлялись сразу — сначала только впадины, затем костяные дуги, намёк на челюсть. Ни одной эмоции. Только копирование.

— Они подбирают.

— Подбирают что?

— Вариант. Чтобы подойти под мою память.

Один из висящих тел дернулся. Его кисти дёрнулись так резко, что пальцы ударились о цепь. Но вместо боли — движение. Как будто оно тренировалось.

— Задержи дыхание, — сказал Жёглый. — Они идут по дыханию.

Регистратор закрыл рот, но не смог — горло перехватило. Обложка снова загорелась. На ней проступила фраза: «Идентификация установлена».

Один из тел окончательно выпрямился. Оно всё ещё висело, но ноги уже касались пола. Оно медленно повернулось к Регистратору. Там, где должно быть лицо, образовалось ровное, гладкое пятно. Как маска из бумаги.

Регистратор отшатнулся.

— Я не сделал этого.

— Сделал, — голос Жёглого сорвался. — Ты держал обложку. Этого достаточно.

Все тела, как по команде, начали двигаться. Сначала — качание. Затем — сокращение мышц. Подёргивания. Хруст. Удары цепей по крюкам.

— Отойди! — Регистратор схватил обложку обеими руками. — Я сожгу её!

— Бесполезно! Она уже записала тебя!

На обложке появилась новая фраза, будто выгравированная пламенем: «Авторизация завершена».

Регистратор закричал.

— Нет! Это не я! Я не…!

Тела шагнули. Все одновременно. Вися, они не могли ходить — но шагнули. Цепи звякнули, но не остановили. Они не падали — они скользили по полу, будто стены дышали с ними в такт.

— Бежим, — Жёглый рванул к двери.

Регистратор не пошёл. Он стоял, и в его глазах уже не было паники — только белая, глухая тишина.

Он сжал обложку, как будто хотел вдавить её внутрь груди. Но она не сдалась. Наоборот — она вошла сама. С треском, с хрустом рёбер и кожи, как инструмент, который нашёл старое гнездо.

— Я — не вы, — прошептал он. — Я был до.

Но лица уже появлялись. Одно за другим. И среди них были знакомые. Некоторые — его собственные. Но без глаз. Без рта. Только контуры.

— Они... копируют его, — прошептал Жёглый, замерев у выхода. — Всех, кто держал.

Регистратор шагнул вперёд, и его спина треснула. По позвоночнику проступила фраза: Пособие запущено.

Он обернулся.

— Уходи.

— Поздно. Ты…

— Уходи!

Жёглый побежал. А за ним — шаги. Сначала один. Потом второй. Потом... те, кто висели, уже стояли.

Подвал пах мокрой деревяшкой, пылью и чем-то ещё — как будто под полом пролилась старая кровь, и её не вытерли, а просто замуровали. Лампа под потолком мигала с равномерной злостью: свет — тень — свет — тень — будто кто-то под ней моргал.

Николай стоял у стеллажа и не дышал. Он держал пальцы над ящиком, не решаясь дотронуться до крышки. На коже под рубашкой — под лопаткой — словно что-то двигалось: будто слово, забытое в спешке, ползло обратно под кожу.

— Савелий, ты спишь?

Ответа не было. Только скрип труб и щелчок теплового реле где-то над головой.

Он открыл ящик. Медленно. Пыль поднялась сразу, сухой волной. Он закашлялся и машинально прикрыл рот рукой. Ладонь дрожала. Внутри — пластик. Кусок обложки. Твёрдый, слегка плавленый по краю. Буквы на нём горели не светом, а жаром. Они как будто вгрызались в воздух. «Методическое пособие».

— Что за... — он выронил обложку обратно, но она не упала — осталась, прижатая к стенке ящика, как присосалась.

Сзади в тени что-то прошуршало. Лампа мигнула снова. Буквы на обложке вспыхнули ярче, и в этот момент Николай понял: они дышат. Нет, не они. Кто-то через них.

Он отшатнулся и налетел спиной на старую полку. Что-то тяжёлое с грохотом упало — может, банка с керосином, может, голова манекена — он не смотрел. Гул заполнил подвал, как будто кто-то пробил дно и поднялся снизу.

— Не может быть, — прошептал он. — Это из книги. Это... она.

Снова скрип. На этот раз — сверху. Над ним. Над полом. Там, где раньше была библиотека. Там, где ничего уже не должно было быть.

Николай шагнул назад. Он держал обложку двумя пальцами, будто она могла ужалить. Под ней — пыльная ткань, словно старый мешок, весь в пятнах и подтёках. От него исходило тепло. И голос.

— Я не тону. Я уже наверху.

Голос был не из книги. Не из воздуха. Он был в нём. Из поджелудочной. Из костей. Из левого лёгкого.

— Нет, нет, нет... — он попытался бросить обложку, но пальцы не разжались.

Она держала его. Или он её?

Тела в Аде открыли глаза. Все сразу. На другом уровне. В другой плотности. Но он чувствовал — они смотрят. Не в подвал. В него.

Шёпот, прорываясь сквозь перекрытия, ржавые трубы и полки с журналами, добрался до ушей Савелия. В его комнате задребезжал радиоприёмник, включённый на пустой частоте.

— Коля? — Крикнул он.