Чтение запрещено

Он сел резко, будто кто-то толкнул его изнутри. Кожа на затылке стянулась. В квартире стало душно, как будто окна запечатали воском. Из ванной донеслось капанье — однотонное, будто по нотам, кап… кап… кап…

«Оно капает слишком ровно».

Он поднялся, накинул кофту — рукав вывернулся, и он дёрнул его с раздражением. Ноги босые, ступни липли к линолеуму. Проходя мимо кухни, он не глянул на плиту — но знал: дисплей на духовке мигает не тем временем. Всегда не тем.

Дверь в ванную была приоткрыта. Свет он не включал. Внутри было темно, только окно отражало мерцание уличного фонаря — мутный прямоугольник со следами насекомых, как отпечатки ладоней.

Он подошёл к раковине, медленно повернул кран. Вода хлынула тонкой струёй, и в первый миг всё было тихо.

А потом она начала говорить.

— Я не тону.

Голос был жидкий. Негромкий. Не мужской и не женский. Не детский. Не чужой. Словно кто-то проглатывал звуки, прежде чем выговорить.

— Я уже наверху.

Он отпрянул. Спиной ударился о стиралку, ладонью задел стену — плитка была холодной, как рыба из морозилки. Он схватился за кран, перекрыл воду. Шум прекратился.

— Спокойно… спокойно… — он шептал сам себе, но язык не слушался, губы дрожали. — Просто воздух в трубах… просто…

Кап.

Он снова открыл кран. Вода пошла — и тут же зашептала.

— Я не тону.

— Заткнись, — прошептал он. — Заткнись, заткнись, заткнись.

— Я уже наверху.

Он ударил по крану ладонью. Боль пошла вверх по пальцам. Струя воды на мгновение усилилась, и в этом коротком всплеске ему почудилось — пузырь. Как в детстве, в ванне. Только теперь — с глазом внутри. Чернильным.

Николай застонал, сжал виски. Пульс бился прямо под черепом. Он отступил на шаг, а потом — ещё. Уперся спиной в косяк, будто ждал, что стены его поддержат. Но стены были влажными.

— Савелий… — хрипло выдохнул он.

Из спальни кто-то отозвался. Голос был сонным, но настороженным:

— Ты чего?

— Иди сюда. Быстро.

Шаги — один, второй, третий. Савелий вошёл, потирая глаза. На нём была старая футболка и треники, рука в гипсе.

— Что случилось?

— Послушай воду, — Николай указал на раковину. — Только молчи.

Савелий подошёл, склонился. Напряжённо вслушивался. Потом выпрямился. Лицо было белым.

— Она… шепчет?

Николай кивнул.

— То же самое, что в книге?

— Да.

Савелий обернулся. В темноте ванны он казался двойником самого себя — раздвоенным, как тень от двух источников света.

— Мы заражены?

Николай выдохнул медленно, почти без звука. Потом произнёс:

— Нет. Уже нет. Мы — наверху.

Кран не капал. Но из трубы всё ещё доносилось эхо. Глухое. Ритмичное.

— Я не тону. Я уже наверху.

Трубы в ванной гудели, как если бы под домом кто-то дышал. Николай держал руку под тонкой струёй воды и не чувствовал тепла. Вода была комнатной, но кожа покрывалась мурашками, как от холода. Струя изгибалась, будто сквозь неё кто-то говорил — не словами, а дыханием. Он смотрел в зеркало над раковиной и видел: губы двигаются не в такт его дыханию.

— Я не тону, — прошептала вода, и струя задрожала.

Он отшатнулся, ударился локтем о кафель, зашипел сквозь зубы. В животе сжалось. Не от боли, от предчувствия. От ощущения, что это не кран. Не его. Что из ванной сейчас вытечет не вода, а что-то другое. Что-то чужое.

Внизу, в Аде, под уровнем VIII, резервуар стонал. Плоть его стен вздрагивала в такт гулу, и Наблюдатель — слепой, лишённый голоса, но всё ещё живой — держался за край, когтями впивался в холодную кость перил. Его спина горела знаками. Кожа отслаивалась, открывая текст.

Он не мог говорить, но слышал.

— Я уже наверху, — донеслось из глубины, и пузырь на поверхности лопнул не звуком — светом. Серым, мутным, мертвенно-живым. Его не было видно, но все ощутили. Все: Жёглые, наблюдающие, те, у кого не было глаз. Все, кто остался.

Наблюдатель наклонился. Под его когтями хрустнул металл. Вода в резервуаре пульсировала. Шёпот не исходил из жидкости — он был самой жидкостью. Он шевелился, как губы. Он говорил кожей.

В Кургане Николай отпрянул, зажимая уши. Но шёпот остался внутри. Где-то между глазом и мозгом.

— Савелий… — голос сорвался, вышел сиплым. — Он… он здесь.

Савелий стоял в дверях, растёкся по косяку, будто не решался переступить. Он не спрашивал, не кричал. Только смотрел. И потел, хотя в квартире было холодно.

— Ты слышишь?

Савелий кивнул. Медленно. Потом поднял руку — и приложил палец к губам.

— Не повторяй. Не вслух.

— Почему?

— Он может… — он сглотнул. — Мост. Между.

Николай посмотрел на свои ладони. На пальцах — тень влаги. Но не вода. Что-то темнее. Чернильное. Вонь усилилась — пахло не канализацией, а заплесневевшими книгами. Как в старом архиве, где мёртвое знание слиплось с влагой.

Внизу, в Аде, монстры начали двигаться. Кто-то выл. Кто-то кричал — без языка, горлом. Над резервуаром затрепетал воздух: будто пар, но холодный. Тени на стенах вытянулись, соединились, и между ними появилась линия — тонкая, почти невидимая. Как царапина на стекле. Но она росла.

— Это не просто связь, — сказал Савелий.

— Что?

— Это вход.

Шёпот в ванной усилился. Вода уже не струилась — она вытекала и уходила в слив, но звук оставался. Он не был в трубе. Он был в воздухе.

— Я уже наверху, — сказал он снова. Громче. Словно ближе.

Наблюдатель внизу отпрянул от резервуара. Он трясся. Тени касались его пальцев, обвивали как цепи.

«Он ушёл. Он пробрался».

Николай смотрел в зеркало. Отражение запаздывало. Его лицо двигалось не в такт. Он поднял руку — и оно не подняло.

— Савелий?

— Я здесь.

— Оно смотрит.

— Я знаю.

Между Адом и Курганом — впервые — не было границы. Только воздух. Только звук. Только шёпот.

И он уже говорил на обоих концах.