Чтение запрещено

Глава 23: Шепчущий пузырь

Резервуар дышал медленно, будто кто-то тяжёлый ворочался внутри, прижимаясь изнутри к стенкам из плоти и гудящего металла. Слизь на поверхности чуть колебалась, то стягиваясь, то растекаясь, как кожа над гноем. На полу рядом собирались чёрные капли — вязкие, будто пережёванные буквы. С каждым бульком из глубины по стенам ползли тени, меняя форму, как будто пытались вспомнить, кем были.

Наблюдатель стоял у самого края. Его пальцы — когти, жёлтые и надломленные, — держали поручень, вросший в стенку. Внутри его груди будто вибрировала стальная нить — холодная, натянутая, и каждый новый звук из бака дёргал её сильнее. На коже проступали фразы, короткие, обрубленные, словно кто-то оставлял на нём пометки карандашом.

— Слышишь? — Он сказал это не кому-то, а просто в пространство.

Голос у него сел, как у сторожа, который слишком долго говорил сам с собой.

Жёглый с чёрной полосой на шее подошёл ближе. Он остановился, не пересекая тень от резервуара, будто знал: за чертой — не его зона.

— Шум с утра, — пробормотал он. — Я записал четыре цикла подряд. Пульсация разная. Не совпадает с дыханием.

— Запись есть?

— Пропала. Лента распалась. Оборвалась и исчезла.

Наблюдатель кивнул, хотя знал — не кивок тут уместен. Он опустил взгляд на жидкость. Она покачивалась, как будто в ней кто-то переворачивался, только слишком медленно, слишком плавно. И всё равно — с ощущением массы. Тяжёлой. Умной.

— Приборы снять, — сказал он.

— Все?

— Все. Пусть думают, что мы не смотрим.

Жёглый повернул голову, но не спорил. Он знал, что спор тут не поможет. Всё, что можно сказать, уже было сказано другими, в других жизнях, и тоже не помогло.

Бульк. Протяжный, будто кто-то тянул ложку через кашу из костей.

Вязкий пузырь поднялся со дна. Он был чёрным, как обугленное стекло, и внутри у него что-то двигалось. Поверхность пузыря пульсировала, потом раздалось нечто похожее на крик. Короткий, рваный. Мужской. Очень человеческий.

— Отходим, — Наблюдатель сделал шаг назад. — Сейчас рванёт.

— Что за звук?

— Имя. Если успел его забыть — ты выжил.

Пузырь треснул. Из него не вытекло ничего. Только воздух. Но воздух пахнул так, будто его выдохнули лёгкие, в которых месяцами лежал труп документа.

— Это был я, — сказал кто-то слева. — Мой голос. Я точно. С трещиной на конце.

Наблюдатель повернулся. Монстр, говоривший это, держал руку у рта. Изо рта торчала нить. Чёрная. Она вилась, как волос, но плотная и резкая, как надпись на стекле.

— Заразил, — сказал Жёглый. — Через ухо. Или через взгляд.

— Через слово, — тихо сказал Наблюдатель. — Он слышал своё имя, значит, стало общим.

— Что делать?

— Ничего. Просто забудь его.

— Имя?

— Себя.

Резервуар дрожал. Не целиком, а как будто изнутри — будто в чреве плоти кто-то моргнул. Наблюдатель замер у края, не сводя глаз с темнеющей поверхности. Снизу поднимался пузырь. Он шёл медленно, будто знал, что за ним смотрят. Его контур был не совсем ровным, как у настоящего пузыря. Больше — как опухоль, вытягивающаяся из старой плёнки.

Жидкость под ним раступалась с неохотой, издавая слабое трескание, похожее на зубной скрежет. С каждым всплеском воздух становился тяжелее. Шёпот внутри пузыря сначала звучал как внутренний голос, потом — как крик, но заглушенный, будто кто-то кричал в воде. Он был человеческим. Слишком.

— Он растёт, — произнёс Жёглый, шагнув в полумрак за спиной Наблюдателя. — Размер — уже как у головы.

— Это не размер, — Наблюдатель отступил на полшага. — Это плотность.

— Что?

— В нём... что-то давит. Внутри. Слушай.

Они замолчали. Пузырь покачнулся. Его поверхность колыхнулась и натянулась, как кожа на старом барабане. Внутри пробежала тень. Затем раздалось. Один, короткий, вывернутый изнутри крик — сдавленный, будто скомканный, но полный. И он был не случайным. Он знал, что его услышат.

— Имя? — Прошептал Жёглый.

— Хуже, — Наблюдатель медленно вытер ладонь о халат. — Это тон.

Пузырь не лопался. Он продолжал висеть, как нарыв. От него расходились круги — не по воде, по воздуху. С каждой волной в ушах возникал гул, похожий на дыхание, сделанное в точности как твоё. Только не тобой.

— Ты чувствуешь? — Жёглый потёр нос, который внезапно забился. — Запах...

— Бумага. Мокрая. И соль.

— Пульс пошёл вон туда, — он показал на правую стенку резервуара. — Там, где шов.

Стенка действительно дёрнулась. Из шва выдавило крохотный пузырёк, и он тут же с шипением лопнул. Изнутри посыпались буквы. Не чернила — чернильные. Маленькие, как мошкара. Они оседали на полу и складывались в строчку.

— Читай, — сказал Наблюдатель.

— Я не хочу, — отозвался Жёглый.

— Я приказал.

Жёглый склонился. Глаза его подёрнулись мутной слезой, но он выговорил вслух:

— Вы забыли выключить страницу.

В этот момент пузырь внутри резервуара вспыхнул изнутри. Не светом — звуком. Это был ещё один крик, но другой. Женский. Или детский. Высокий. Несовместимый с тем, что они ожидали.

Один из Регистраторов снаружи захрипел. Он схватился за ухо, начал отступать, но ноги его предали. Он упал, и изо рта у него потекла тёмная пульсация — не кровь, не слюна. Что-то, что тянулось к резервуару.

— Всё, — сказал Наблюдатель, не поворачивая головы. — Он начал говорить в ответ.

— Что делать?

— Отключить слух. Всем.

— А если поздно?

— Тогда мы будем помнить его голос. Даже если его не было.

Пузырь больше не двигался — он завис под поверхностью, будто выжидал. Его гладкая оболочка пульсировала в такт с чем-то, чего никто не хотел называть сердцем. Изнутри доносилось шипение — не физическое, а как будто треск радио, настроенного на станцию, которой больше нет. Жидкость вокруг пузыря уже не булькала — она слушала.

Наблюдатель стоял ближе всех. Руки его дрожали. Он не осознавал этого, пока не увидел, как когти царапают поручень — не для устойчивости, а бессознательно, в ритм.

«Это не голос. Это… моя тишина, вывернутая наружу».

— Он не исчезает, — произнёс один из Жёглых. — Уже тридцать третья минута. Никакой разгерметизации.

— Он не должен был вообще говорить, — отрезал Наблюдатель. — Вода не говорит.

— А это не вода, — выдохнул кто-то сзади.

Пузырь вдруг подался вперёд — не всплыл, а именно протянулся. Его поверхность натянулась, как плёнка барабана, и изнутри донёсся голос. Не громкий. Но чистый. Холодный. И знакомый настолько, что мышцы у основания шеи у Наблюдателя свело судорогой.

— Я не тону. Я уже наверху.

Жёглый за его спиной отшатнулся и ударился плечом о металлическую стойку. Упал на одно колено, держась за уши, как ребёнок, испугавшийся грозы. Из его рта вырвался хрип, и в этом хрипе Наблюдатель вдруг узнал интонацию. Свою. Четыре года назад, когда он впервые был допущен к резервуару. Когда он прошептал отчёт вслух, нарушив внутренний регламент.

— Выключить всё, — голос Наблюдателя сорвался. Он снова попытался — и выдавил. — Глушить. Полностью.

— Не сработает, — проговорил один из боковых Регистраторов. Он не смотрел на пузырь. Он смотрел в пол и царапал по блокноту, хотя ручка в его пальцах давно не писала. — Оно уже внутри. Он… мы…