Чтение запрещено

Глава 24. Обратная запись

Комната уже не пахла собой. Воздух застоялся, будто кто-то держал его за шею. В углу, под батареей, скисла вода в пластиковой миске для кошки, хотя кошки не было уже третий год. На подоконнике — темнеющее пятно от прежнего цветка, засохшего прямо в горшке, как будто от страха. Николай сидел, не дыша — то ли боялся спугнуть мысль, то ли себя. В руках — старый снимок, уже без фигуры. Просто пейзаж. Скамейка. Обычный серый день, вытертый, как вата. Но не отпускал.

Он вглядывался в пустое место на фотографии так, как смотрят в зеркало, когда не хотят себя видеть, но не могут отвести глаз. Там кто-то был. Он это знал. Не в смысле был раньше, а был здесь и смотрел обратно. Просто исчез. Стерся. Как будто его стёрли ластиком, оставив светлее фон, чем было.

— Если можно стереть фигуру, — пробормотал Николай, не глядя на губы. — Можно ли стереть и человека?

Он не услышал себя. Только щёлчок в шее, когда повернулся к столу. Там, на кромке, лежал обугленный клочок бумаги — нет, не бумаги, ткани, будто внутренней кожи. Он не помнил, как унёс это из библиотеки. Возможно, не уносил — может, оно само пришло. На нём — выжженный отпечаток. Что-то среднее между буквой и шрамом. Он не трогал его пальцами, только смотрел, пока глаза не начали слезиться. Не от чувства — от перегрева.

Николай теперь знал точно: книга знала о нём больше, чем он сам. Не метафорически, не по-читательски — буквально. Знала голос, походку, как он чешет щиколотку в полусне, и как дёргается у него глаз, когда кто-то врёт. Знала, что он будет держать этот клочок именно так — между указательным и большим, не как бумагу, а как извинение. И что положит обратно. На блюдце. Рядом с ключами, которые давно ни к чему не подходили.

Границы стёрлись. Не он читал её — она листала его. Пальцем по внутренностям. Память стала как плохо заваренный чай: цвет есть, вкус отсутствует.

Он прошёлся по комнате — медленно, как ходят по больничному коридору в четыре утра, не желая будить капельницу. Паркет поскрипывал. В одном углу — затхлый запах плесени, в другом — глухой, как из стенки холодильника. В третьем — пахло чем-то живым. Но живым не сейчас. А когда-то. Может, им самим.

На стене висели часы, которые он давно не заводил, но которые тикали. Их не заводили — они просто не смели остановиться. В этом доме всё немного боялось. Даже мебель. Даже сам Николай. Особенно — сам Николай.

Он прошёл мимо зеркала — и остановился. Потому что там, где должен быть он, ничего не было. То есть как — было. Но немного не он. Выцветшее. Будто он сам — теперь фотография.

— Если она заговорила моим голосом… — пробормотал он, всматриваясь в отражение, где рот, кажется, шевелился не в такт. — Значит, кто-то вложил его обратно в меня.

Сказал — и стало чуть легче. Но только на секунду. Потому что в этот момент в воздухе что-то треснуло — тонко, как лопнувшая пленка. И он понял: будет хуже. Не потому что впереди угроза. А потому что она уже внутри. И, похоже, говорит.

Не словами. Пока ещё — нет. Пока — только тоном. Атмосферой. Как телевизор, который выключен, но всё ещё слышится. Или как лампочка в коридоре, что чуть-чуть гудит, хотя всё выключено.

Он встал. Подошёл к столу. Взял диктофон.

Он был выключен. Но из него что-то тянуло. Как от сырого пакета с мясом — тонкий, липкий запах того, что не должно лежать при комнатной температуре.

Николай понял: сегодня он услышит себя. Но не узнает.

И это, пожалуй, было самым страшным.

Одеяло лежало тяжело, как мокрая одежда после зимнего ливня — придавливая, не согревая. Под ним было жарко, но не телесно — а будто внутри кто-то разогрел щеку кипятильником. Пот собирался в ямках на ключицах, не испаряясь, а всасываясь обратно, в тело, в сон, в тревогу. Николай лежал на спине, не двигаясь. Из-под левой лопатки ныло — тупо, настойчиво, как будто в тело вставили деревянный клин и ждали, пока высохнет.

Ночь была беззвучной. Не тихой — именно беззвучной, как внутри уха, когда вата и вода. И всё же где-то на границе восприятия — будто в другом крыле здания, где ремонт или вскрытие — слышался слабый треск. Сначала Николай решил: это у него в голове. Может, давление. Может, сосуд. Но нет. Шум был не в ушах. Он был рядом.

Он медленно высвободил руку из-под одеяла — как извлекают письмо из мокрого конверта — и дотянулся до тумбочки. Касание к дереву было липким, как будто сам тумбочка вспотел. На поверхности — диктофон. Старый, с затёртыми кнопками. Николай не помнил, включал ли его. Вообще не помнил, чтобы касался его в последние дни. А он трещал — едва слышно, как пересохшая плёнка или зубы, пережёвывающие фразу, которой не должно быть.

Сел. Мир качнулся. Комната стала похожа на палату в тубдиспансере: та же немытая стена, та же лампа с жёлтым пятном в углу, тот же воздух, который пах чем-то стыдным. Как если бы в нём оставалась чужая исповедь. Под одеялом осталось его тепло — чужое, будто кто-то только что встал с этого же места.

Он взял диктофон. Вес у него был неверный. Лёгкий — как будто записанное внутри уже вышло.

— Если ты слышишь себя спящим, — сказал он, не узнавая голос. — Значит, кто-то слушал это вместе с тобой.

Смешно. Или страшно. Или и то, и другое, в зависимости от угла взгляда. Как в морге, где один санитар хохочет, а другой падает в обморок. Николай не знал, кто он сейчас — хохочущий или падающий. Голова гудела, как старая батарея, в которую кто-то постукивает монеткой.

Он встал. Потянулся к выключателю. Щёлк — и лампа над кроватью вспыхнула грязно-белым светом, будто кто-то плеснул молоком с сажей. В этом свете всё стало ещё хуже: комната казалась не своей. Или, хуже того, слишком своей — как кожа, в которую вросла заноза. Одеяло медленно спадало с кровати, обнажая смятую простынь и пятно. Маленькое. Как след от головы. Влажное.

Он не знал, что именно записано на плёнке. Но точно знал: он это говорил. Говорил — во сне. Или не он. Или не во сне. Может, не говорил, а читал. Или читалось. Через него. Ртом. Без участия смысла. Только голос. Только плоть.

Он нажал кнопку — и мир поддался. Не рухнул, не взорвался, даже не содрогнулся — просто сдвинулся на миллиметр, как шкаф, который всё время стоял не по уровню, а теперь вдруг встал правильно. Только правильность оказалась пугающей. Как будто именно так и должно быть, чтобы началось что-то не то.

Сначала — почти тишина. Только трение ленты, чуть слышный соскальзывающий звук, как если бы кто-то ногтем водил по крышке гроба — не со злым умыслом, а машинально. Потом — запах. Резкий, неуместный. Пластик, который начал плавиться, но ещё не капнул. Металл, прогоревший изнутри, с ноткой какого-то старого лака — такого, что покрывает школьные парты и обрабатывает память. Николай вдохнул, и в носу защекотало, как от палёной проводки. Или жжённого волоса. Он не знал, что хуже.

В горле кольнуло. Не как при боли — а как при ожидании. Слово ещё не прозвучало, а уже застряло в трахее, будто его туда вложили чужой рукой, но забыли объяснить, как им дышать. Николай прижал ладонь к шее — почувствовал, как гортань дёрнулась сама, без команды. Как будто сейчас он не скажет — а его скажут. Не голосом — ртом. Но не его волей.