Страница 8 из 47
Что-то не так. Мазаччо слишком самоуверен, слишком самонадеян — что он натворил? Он что-то задумал.
Я ничего не говорю. Эти мужчины не понимают моих слов. Они того не стоят. Никто из них не хочет слушать.
— Вы можете подняться и привести ее, — кивает он внутренней охране, чтобы пропустить меня в остальную часть дома, — может быть, ты сможешь приручить этого маленького зверя. Но будь осторожен, она кусается. — Он смеется.
Я укушу сильнее.
Маз слишком спокоен, слишком уверен, что этот глупый план не повлечет за собой никаких последствий.
Мои подозрения возросли, я насторожился и чувствую неладное.
Я киваю, вставая, чтобы выйти из-за игрового стола. Я почти уверен, что попал в ловушку — но у меня есть одна особенность: тень не поймаешь. Даже если это подстава, я не уйду отсюда без своего приза. Охрана уходит с моего пути, пока Маз сопровождает меня через тела, женщин и беспорядок в частную часть дома, вверх по мраморной лестнице и в самую интимную часть их дома.
Я чувствую ее запах так же, как и на кухне. Нежный аромат, который пахнет невинностью и огнем. Далила — это не одно. Но она моя.
— Она вся твоя, — говорит Маз с горькой ноткой в голосе. — Далила, проснись, — кричит он из двери, и я переступаю порог, входя в ее пространство.
Она садится в своей кровати, ее шелковая пижама сдвинулась, и ее грудь обнажилась. Даже в тени я вижу ее сладкий, дерзкий сосок.
— Какого хрена, придурок? Я сплю. Уноси свою хреновую вечеринку вниз. — Она дерзит своему старшему брату. Он рычит.
— Вечеринка окончена, и ты едешь домой со своим будущим мужем. Он завоевал тебя честно и справедливо. Завтра я пришлю твои вещи. — Маз бесстрастен, когда говорит с ней, его не трогает ее дерзкий тон. Он холоден и совершенно спокоен. Далила смеется, ее сладкий смех вырывается из ее живота, когда она перекатывается по кровати, как будто это шутка. — Как скажешь. Убирайся из моей комнаты.
— Можешь перестать смеяться, — говорит Маз.
— Ты собираешься выдать меня замуж за молчаливого уродца? — спрашивает она, понимая, что Маз вовсе не шутит. — Ты шутишь? — Далила теперь выглядит испуганной, ее бронзовая кожа становится пепельной.
— Маз, что ты наделал? Папа тебе никогда этого не простит.
— Папа согласен. Тебе пора выйти замуж. Это вернет тебе контроль. — Он смотрит на меня, молча перекладывая на меня эту ответственность. — Невио из хорошей семьи, и он позаботится о том, чтобы о тебе хорошо заботились.
— Я знаю, кто он! — говорит она, повышая голос. — Ты совсем сошел с ума, если думаешь, что я собираюсь выйти за него замуж. Иди туда и выбери другого. Кого-нибудь другого. Кого угодно.
— Он победил. Дело не в выборе. — Мазаччо не двигается с места — ни эмоционально, ни физически, он стоит как вкопанный.
— Вставай, надень туфли и делай, что тебе говорят, Далила. — Ее слезы мерцают в лунном свете, льющемся через окно. Ее милая нежная невинность сияет сквозь ее яростную борьбу, и я вижу, как она распадается на миллион кусочков, когда встает и подчиняется своему брату. Уничтоженная его жестоким предательством. Могла ли она когда-либо предвидеть это? Тот, кого она любит, бросает ее на съедение волкам, как он сделал это внизу.
Ей повезло, что победил именно я. Ей повезло, что это не был один из тех демонов, которые разорвали бы ее на части. В прямом и переносном смысле.
Я соберу ее части воедино и покажу ей, насколько она драгоценна. Если ничего не получится, я буду любить Далилу Вече, потому что она моя. Я выиграл ее честно и справедливо.
— Я тебя ненавижу. — Она кипит на брата, стоящего рядом со мной в пижаме и кроссовках. Ее волосы собраны в растрепанный хвост, а на лице нет всего ее обычного макияжа. Самый прекрасный приз в мире. — Сельсо! — кричит она во все горло, но никто не приходит, чтобы спасти ее от меня.
— Тебе лучше забрать ее, пока она не устроила сцену. — Маз говорит со мной, и я киваю, поворачиваясь к ней. Она плачет, и когда я подхожу ближе, она сжимает кулаки и колотит ими мне в грудь. Это щекотно — как она бьет, как хорошенькая маленькая девочка, которой она и является. Я поднимаю ее через плечо одним быстрым движением. Она кричит и пинается, но ничто не может помешать мне забрать ее сейчас.
Теперь я прикоснулся к ней — она моя.