Людовик XI

Часть третья. Плетение паутины

Внешне 1473 год, почти весь заполненный рутиной и тривиальностями, кажется незначительным в жизни Людовика XI. Поверхностному наблюдателю он, безусловно, кажется наименее волнующим и наименее важным годом его правления.

Повседневная жизнь Людовика была отмечена болезнью и горем, но и то, и другое он уже переживал раньше, и еще переживет в будущем. Долгие дни охоты, дождливые или солнечные, бесконечные беседы с близкими людьми, тяжелые поездки по дорогам Франции, уединенные размышления, торопливые обеды в деревенской хижине — все это уже было привычно. В управлении его королевством, это снова и снова один и тот же поток решений, которые получают конкретную форму во всевозможных указах, письмах, записках в его канцелярию, приказах капитанам, жалобах в Парламент и Счетную палату, отчетах в его добрые города — ничего, что, казалось бы, требует внимания историка. Его отношения с иностранными державами не привели к подписанию какого-либо важного договора, и если его деятельность в этой области была столь же интенсивной, как обычно, то его достижения были, по-видимому, настолько незначительными, что в своем труде Филипп де Коммин не счел нужным посвятить этому году более двух страниц. В Руссильоне положение короля резко ухудшилось, но, с другой стороны, он никогда не имел лучших отношений со своими германскими соседями. С Савойским герцогством и итальянскими государствами — которым он, как обычно, посвящал значительную часть своего времени — статус-кво оставался более или менее неизменным. Филипп де Брессе, его беспокойный шурин, теперь находился на его службе, а сестра короля, изобретательная герцогиня Иоланда, была пробургундски настроена, как никогда. Ему нравилось называть герольдмейстера Ордена Золотого Руна, Золотой изменой (Trahison d'Or, буквально Золотое Измена/Вероломство, каламбур от Toison d'Or, Золотое Руно). Он поддерживал связь со своим противником, королем Неаполя Ферранте, продолжал поносить венецианцев пикантными эпитетами, а если его отношения с миланским союзником, герцогом Галеаццо-Марией Сфорца, и ухудшились, то это постепенно происходило уже несколько лет подряд.

Однако, несмотря на рутинность, 1473 год стал решающим поворотным пунктом в надеждах, планах и судьбе короля. С этого года в его политике наметилось изменение стиля, которое стало результатом сочетания случайных событий, амбиций его врагов и его собственной проницательности. На самом деле, в течение этого периода Людовик готовился к будущему, закладывая основы предстоящих предприятий.

Где бы ни находился король — в своих покоях или на природе, — рядом с ним всегда были собаки. Очень элегантные, в ошейниках из ломбардской кожи, усыпанных золотом, его борзые получали самый деликатный уход: их лапы купали в горячем вине, их пищу готовили специальные повара, а их покровительство небесами обеспечивалась подношениями Святому Губерту. Любимого кобеля короля по кличке Мистодин, одевали в мантии и укладывали спать в кровать. Многие государи в Европе хорошо знали, что лучший способ угодить Людовику XI — это подарить ему охотничьих собак. Однако его вкус к охотничьим собакам становился все более щепетильным.

По крайней мере, именно это обнаружил Кристоферо да Боллате в июне 1473 года, когда сообщил королю, что Антонио, псарь герцога Миланского, прибыл с двумя охотничьими собаками, сукой и кобелем, предназначенными в подарок королю. Король сразу же:

Пригласил Антонио с собаками в свои покои. С какой добротой и удовольствием Его Величество (который хорошо говорил по-ломбардски) расспрашивал его об их качествах и свойствах, я предоставлю Антонио самому рассказать вам, когда он вернется. Но я сообщаю Вашему Высочеству, что король сказал нам, что сука ему понравилась, и что она понравилась бы ему еще больше, если бы она была моложе и была кобелем. Я ответил, что Ваше Высочество не нашел кобеля, столь послушного и ласкового, чья масть так соответствовала тем, которые предпочитает Его Величество, и который обладал бы такими исключительными качествами для охоты и гона, как эта сука — чей ум и изящество невозможно было бы оценить, если бы не было возможности увидеть ее в деле… Что касается кастрированного кобеля, то Его Величество сказала мне, что он хочет не кастрированное животное, а высокого, красивого молодого кобеля, масть которого была бы похожа на масть Стеллы [суки] и который был бы обучен охоте вместе с ястребом. Тогда я ответил, что Его Величество никогда не сообщал мне никаких подробностей о том, какие качества ему нравятся в собаках, и что на самом деле Ваше Высочество послал своего камердинера узнать больше о его желаниях, чтобы в следующий раз иметь возможность удовлетворить их. Затем король долго расспрашивал Антонио о том, какие масти борзых предпочитает Ваше Высочество. На что Антонио ответил: самых больших и самых красивых.

На следующий день Его Величество рассказал мне, что Антонио уже был у него однажды, и что он дал ему около дюжины хороших собак, чтобы тот отвез их Вашему Высочеству, но Антонио допустил, что некоторые из них умерли в дороге. Король добавил, что на этот раз Антонио привез двух собак из Милана с железными ошейниками на шее. Тогда Его Величество приказал привести двух самых красивых борзых, сказав мне, что если Ваше Высочество желает, то он хотел бы, чтобы их доставил к Вам его псарь — и без ошейников, чтобы не повредить им шеи…

Настаивая на этом, Людовик заявил, что "он очень заботится о двух собаках [привезенных ему Антонио] и однажды отправится с ними на ястребиную охоту".

Через некоторое время, опробовав их в деле, король сказал Боллате, что находит их хорошими, особенно суку, "но поскольку он не желает иметь кастрированных кобелей [или сук], то возможно Его Высочество пожелает, чтобы он отослал их ему обратно… Затем, поблагодарив Ваше Высочество за собак, Его Величество сказал, что, если бы это было возможно, он хотел бы иметь кобеля масти как Стелла, который имел бы характеристики, упомянутые мной в моей первой депеше, то есть собаку, специально обученную для охоты вместе с ястребом и, прежде всего, ласковую и послушную".

Боллате, желая защитить честь герцога Миланского, ответил, что ему очень жаль узнать, что борзые не по вкусу Его Величеству, и что он сделает все возможное, чтобы удовлетворить желание короля, что касается отправки двух собак обратно, то он подтвердил, что герцог Миланский будет в восторге, так как это самые лучшие и самые красивые животные, которые у него есть!

Миланский посол занимал важное место в жизни короля, но его положение становилось все более шатким по мере того, как Людовик, всегда хорошо осведомленный об итальянских делах, все больше понимал недостатки преемника Франческо Сфорца. Красивый, распутный, утонченный, капризный — образец тирана эпохи Возрождения — Галеаццо-Мария Сфорца регулярно менял галсы при каждой перемене политического ветра, а ветры 1466–72 годов, похоже, дули не в сторону Франции, и все это время он заваливал Людовика XI признаниями в преданности и массой советов. В 1468 году молодой Жан-Пьер Панигарола, блестящий рассказчик о битве при Монлери и осаде Парижа, уступил место Сфорца де Беттини, которого к концу 1472 года сменил Кристоферо да Боллате. Все эти перемены отражали непостоянство миланского герцога, а также все более огорченный тон, который Людовик принял по отношению к своему союзнику. Во время первых миссий за Альпы, Боллате, который был полностью предан делу своего господина, уже выражал в своих письмах отсутствие энтузиазма по отношению к французам и их королю. Тот факт, что Филипп де Брессе грубо обошелся с ним во время его поездки к французскому двору в ноябре 1472 года, несомненно, только усугубил его склонность к гадливости[102]. В любом случае, Людовик не сразу понял, что Боллате в своих депешах дает пессимистическую интерпретацию его слов, действий и планов.