Людовик XI

На протяжении веков "Мемуары Филиппа де Коммина" были оценены по достоинству. В прошлом ими восхищались прежде всего за их политическую проницательность (хотя уже Монтень нашел в них более тонкие качества, которые можно было бы похвалить); в последнее время — за блестящий способ изображения людей и событий, за их достоинства как произведения биографической литературы. Однако в XIX веке Коммин стал объектом личных нападок, а с середины XX века он подвергся еще более разрушительной форме критики. Благодаря бесстрастному голосу барона Кервина де Леттенхове, бельгийская гордость, отголосок бургундского наследия, яростно осудила мемуариста как человека, виновного в предательстве своей страны, Бургундии, и поэтому недостойного как доверия, так и уважения. Хотя Кервин де Леттенхове позаботился о том, чтобы собрать массу документов в поддержку своей работы, которые, хотя и не всегда представленные со скрупулезной честностью, тем не менее полезные и сегодня, три тома его "Письма и беседы Филиппа де Комина" (Брюссель, 1867–1874) представляют собой работу, явно искаженную предвзятостью. Однако в XX веке три историка предприняли менее предвзятую атаку на правдивость Коммина, прикрытую обильным анализом и научным жаргоном, чтобы отрицать историческую ценность основной части "Мемуаров".

В 1966 году Жан Дюфурне опубликовал в Женеве La Destruction des Mythes dans les Mémoires de Philippe de Commynes — 710-страничный труд, который уже является самым длинным исследованием, когда-либо посвященным Коммину, и который автор объявил первым в серии из пяти томов. Повторяя, дорогие для Бельгии, обвинения в измене и искажая свидетельства, оставленные современными хрониками, Дюфурне старательно пытается доказать, что Коммин, нечистоплотный ренегат, виновный в недобросовестности на каждом шагу, фальсифицировал историю с единственной целью оправдать себя. Кажется, что Дюфурне не потрудился обратиться к многочисленным документальным материалам или поинтересоваться работой своего непосредственного предшественника Карла Биттмана (Ludwig XI und Karl der Kühne: die Memoiren des Philippe de Commynes als historische Quelle, I, Göttingen, 1964). В этом труде едва ли меньше страниц, чем в предыдущем, и его автор также представляет свое произведение как первый из серии будущих томов. С достойным восхищения рвением Биттман собрал множество значительных современных материалов для исследования, посвященного трем основным кризисам в борьбе Людовика XI и Карла Бургундского. К сожалению, он не довольствуется тем, чем его исследования представляют истинную ценность. Вместо того чтобы представить собранные им современные источники в качестве критического аппарата для историков, заинтересованных в оценке точности рассказа Коммина, Биттман использует их для поддержки тезиса (не совсем отличного от тезиса Дюфурне) о том, что сознательно или бессознательно Коммин использовал уловки, чтобы дать окружающим и себе удовлетворительные объяснения. С какой бы тщательностью Биттман ни относился к своей работе, он, похоже, не знал, что для понимания недостаточно накопить документы. Он не верит, что течение времени может служить достаточным оправданием для провалов в памяти, он забывает, что в материале, на котором он основывает свое суждение о работе Коммина, также могут быть ошибки и искажения и наконец, увлекшись своим тезисом, он слишком быстро осуждает Коммина и намеренно забывает, как часто тот бывает честен и ценен в своем изложении фактов.

Очень богатый материал, который Биттман собрал, чтобы лучше осудить рассказ мемуариста, по большей части уже цитировался или издавался в специальных исследованиях или старых изданиях "Мемуаров", так что исследователь этого периода найдет лишь очень скромное количество новой информации. В этих обстоятельствах ученый вправе заключить, что Биттман более виновен в фальсификации, чем Коммин, и что тщательный способ, которым демонстрируются пропуски и случайные ошибки хрониста, только подтверждает общую честность, правдивость, отстраненность и проницательность человека, который двадцать лет спустя излагает на бумаге свои воспоминания о множестве сложных событий и страстей, в которые он оказался тесно вовлечен. При изучение "Мемуаров" как альманаха кажется несколько беспричинным, если не сказать странным, и подозрительным, что при их написании Коммин не вел себя как историк, опирающийся на массу документов, которые предоставляет в его распоряжение современная наука, как Карл Биттман. Если судить по таким критериям, кто из нас, используя вопрос Гамлета, "избежит наказания"?

Что касается третьей, американской, работы, то она еще более плачевна, чем две предыдущие, хотя ее нельзя обойти вниманием, так как она является английским переводом "Мемуаров". Этот перевод, опубликованный под названием "Мемуары Филиппа де Коммина" (Издательство Южно-Калифорнийского университета, 1969) и основанный на французском издании Изабеллы Казе, был отредактирован Самуэлем Кинсером. Критический аппарат содержит несколько ценных замечаний о свойствах ума Филиппа де Коммина, но в целом он остается наивным, недостаточно информативным, а научный жаргон, которым пользуется его автор, не может скрыть слишком ограниченное видение. Жесткий и неубедительный, перевод часто неумелый, а иногда досадно неточен. В своем введении, а также в примечаниях комментатор, жертва определенных заблуждений, демонстрирует весьма фрагментарные знания о современных документах и даже о мире XV века в целом, и полагается на работу Карла Биттмана или на другие недавние исследования с уверенностью, которая свидетельствует о явном недостатке критического взгляда[154]. Аналогично, неточности, за которые он несет ответственность, показывают, что переводчик не знаком с рассматриваемым периодом.

Краткая биографическая справка Кинсера, как она есть, также неприемлема. Коммин представлен как человек, "не знающий латыни" (утверждение, не подкрепленное никакими доказательствами и даже неправдоподобное, учитывая положение Коммина), как "бургундский дворянин", избравший своей профессией "карьеру парвеню". Чтобы нарисовать столь ложную картину этого исторического персонажа, необходимо игнорировать тот факт, что крестным отцом Филиппа де Коммина был не кто иной, как Филипп Добрый, что его отец (который на самом деле происходил из городской буржуазии и умер весь в долгах, как и многие сеньоры его времени) был суверенным бальи Фландрии и что, став рыцарем Ордена Золотого Руна, он также стал членом высшего ордена Бургундского государства, что Коммин начал свою карьеру в качестве оруженосца Карла де Шароле, должности, которой жаждали сыновья величайших бургундских баронов, что на службе у герцога Бургундского он занял завидное и надежное место и что, продолжая в том же духе, он наверняка добился бы дальнейших отличий, что, перейдя в лагерь Людовика XI, он вскоре занял высокое положение как влиятельный сеньор д'Аржантон, а его должность советника, одного из самых близких и влиятельных известных королю людей, обеспечила ему еще более высокий статус, что им восхищался Лоренцо Медичи, и что для миланского посла он был самым важным человеком при Людовике XI. В рецензии на работы Дюфурне (Renaissance Quarterly, XXI (1968), № 4, pp. 464–469) Кинсер упрекает его за "раздражающий вкус к импрессионистской психологии", однако это замечание не мешает ему делать такие наблюдения, как: "Если за писателем чувствуется раздвоение личности, то это, несомненно, связано с тем, что он потерял родителей, когда был еще совсем маленьким". Утверждая, что Коммин "демонстрирует грубое знание человеческой природы", "ограниченное понимание исторической причинности" и "отсутствие чувствительности к институциональным факторам", профессор Кинсер, похоже, получает больше удовольствия от критики, чем от понимания личности человека, чья миссия — просвещать. Его настойчивое стремление показать, чем "Мемуары" не являются, заставляет задуматься, чем же они все-таки являются.