Страница 98 из 187
ГЛАВА 47
Ужасный кошмар
Раффаэле
Прошло десять лет, а я до сих пор не могу подобрать слов. Наверное, потому, что за все это время я ни разу не произнес их вслух. Часть меня верила, что если правда никогда не всплывет, я смогу притвориться, что все это было просто ужасным кошмаром.
— Твой первый клиент? — Шепчет Иза.
И вот так уголки моего зрения темнеют, и заднее сиденье машины исчезает, прежде чем на его месте возникает другая сцена.
Я стою в роскошном номере-люкс гранд-отеля Flora, избегая язвительного взгляда, брошенного в мою сторону. Энрико Сартори. Он сидит на стуле с высокой спинкой, настоящем троне из позолоченного красного дерева и богато украшенного гобелена. До встречи с Capo dei capi, главой всех главарей мафии по всей Италии, я думал, что мой отец внушает страх. Мужчина бросает в мою сторону смертоносный взгляд, презрение в его глазах настолько ощутимо, что я, взрослый двадцатилетний мужчина, чуть не обделываюсь.
Пара теплых шоколадных глаз лани встречается с моими с другого конца комнаты, и я заставляю себя расправить плечи. Ты мужчина, черт возьми, Раффа, веди себя как мужчина, ради нее. Удерживая ее полный надежды взгляд, я черпаю утешение в ее силе. Лаура. Любовь моя. Именно она несет основное бремя в этой ситуации. Я просто идиот, из-за которого она забеременела. И вот я здесь, изо всех сил пытаюсь взять на себя ответственность за свои действия.
Но у Энрико Сартори, очевидно, другие планы на мой счет.
Он прочищает горло, прежде чем поманил меня вперед длинным пальцем. Я подкрадываюсь ближе, заставляя свой позвоночник напрячься. Мы договорились, что сегодня Лаура расскажет отцу правду. По ее настоянию я остался снаружи, но теперь моя очередь столкнуться с гневом Энрико.
— Раффаэле Феррара, — он бормочет мое имя, как проклятие. — Ты сын Альфредо Феррары, не так ли?
Я киваю. — Si, signore.
— И, насколько я понимаю, ты работаешь в Специальной интервенционной группе.
— Да, уже два года. — Я присоединился к элитной группе, специализирующейся на борьбе с терроризмом, освобождении заложников и антитеррористических операциях как в Италии, так и за рубежом, сразу после окончания средней школы. Уже тогда было ясно, куда направляются операции Papà, и я не хотел в этом участвовать.
— Понятно. — Его пальцы барабанят по роскошному подлокотнику кресла, подстраиваясь под ритм моего учащающегося пульса. — И все же, каким-то образом, несмотря на эту огромную ответственность, тебе удалось трахнуть мою дочь настолько, что она забеременела.
Я ощетиниваюсь, мои щеки горят. — Я люблю Лауру, — бормочу я, прежде чем сказать это снова, на этот раз более решительно. — Я хочу жениться на ней и растить этого ребенка вместе.
— Ты дурак, Раффаэле. Ты понятия не имеешь, что это значит. Иметь жену и воспитывать ребенка в мире, в котором мы живем, невозможно.
— Тогда позволь мне забрать ее из этой жизни.
Мрачный смешок срывается с его сжатых губ. — Боюсь, это невозможно. У меня повсюду враги, и единственное место, где моя дочь в безопасности, — это здесь, со мной.
— Я хочу участвовать в ее жизни. Я не брошу ее или нашего ребенка.
Его глаза сузились, когда он посмотрел на меня. — Я уже заглянул в твое прошлое, в то время, когда ты работал в ГИ. Ты кажешься довольно талантливым. Моей дочери не помешал бы кто-то вроде тебя в ее команде безопасности. — Он делает паузу, сверля меня холодным взглядом. — Это все, что я могу тебе предложить на данный момент. Если ты докажешь, что способен обеспечить безопасность моей дочери, я подумаю о том, чтобы разрешить тебе совместное будущее с ней. Ты готов принять вызов, Раффаэле?
— Да, безусловно. Для меня будет величайшей честью обеспечить безопасность Лауры. Я буду защищать ее ценой своей жизни и клянусь, что никогда не позволю, чтобы с ней что-нибудь случилось.
Сцена исчезает, но болезненные воспоминания раздувают мою грудь, сжимают горло, так что я едва могу сглотнуть.
— Раф, пожалуйста, скажи мне. — Голос Изабеллы возвращает меня к настоящему, к этим блестящим голубым глазам, а не карим.
Я быстро моргаю в тщетной попытке изгнать прошлое туда, где ему самое место. — Cazzo, Изабелла, я подвел ее. Я поклялся оберегать ее, но не смог. И мои неудачи вместе с ее призраком преследуют меня вот уже десять лет.
Она переплетает свои пальцы с моими, сжимая, но я все равно читаю ужас в ее глазах. — Кого ты подвел?
— Лаура Сартори. Моя первая клиентка. — Я замолкаю, слова застревают у меня в горле. — Моя первая любовь.
Боль пронзает лицо Изы, и я ненавижу, что высказываю это вслух, но она просила правду, и я бы сказал ей ее, даже если повторное переживание этих болезненных воспоминаний убьет нас обоих. Она изображает на лице сострадание, когда мимолетная ревность проходит. — Что случилось?
Я рычу, темный, разочарованный звук вырывается из моих глубин. — Мой гребаный отец случился.
Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, пока я нахожу самый нежный способ изобразить самое чудовищное действо. Нет, выхода нет. Это невозможно. — Она была дочерью самого могущественного человека в Италии в то время, а я был ее телохранителем. — Я пережевываю следующую часть, ту, которую не мог произнести уже десять лет. Ни мой отец, ни мои братья, ни одна живая душа не знала тогда, что она беременна. Я пытаюсь подобрать слова, но сталь сковывает воздух в моих легких, они душат. Я не могу.… Я даже не могу произнести немыслимые слова. — Но для него, — выдыхаю я, — она была всего лишь дочерью его врага. Пешка, пойманная в опасных играх, которые ведут могущественные люди.
— Была? — Шепчет Изабелла.
Моя голова опускается до подбородка, тяжесть воспоминаний о ней давит.
— Ее смерть была вызвана твоим отцом?
Я заливаюсь мрачным смехом, мое сердце бешеным барабанным боем колотится о ребра. — Он не просто стал причиной ее смерти, principessa, он провел гребаным ножом по ее горлу.
— О Боже. — Она поджимает губы, хмурит брови.
Желчь поднимается по моему пищеводу, когда кровь застилает зрение. Так много крови. Мои руки в ней.
— Но зачем ему делать что-то подобное?
— Чтобы преподать мне урок и поставить Энрико Сартори, ее отца, на колени. — Я закрываю глаза в тщетной попытке спрятаться от ужасного признания. — Сартори, возможно, и был монстром, но он любил свою дочь. Этот единственный поступок разжег войну, которая продолжается по сей день.
Изабелла придвигается ближе, высвобождая руку, чтобы погладить меня по щеке. — Мне так жаль, Раф.
— Да, мне тоже. — Я приоткрываю веки и смотрю в глаза женщине, которая значит для меня все. Представляя, как эти трепещущие глаза цвета морской волны затуманиваются, этот пустой взгляд, холодное прикосновение ее кожи, я бы умер. — Я не могу потерять тебя, — шепчу я.
— Ты не потеряешь. — Она качает головой, на ее лице застыла пламенная решимость. — Я никуда не уйду, Раф. — Забравшись ко мне на колени, она обвивает руками мою шею и прижимает меня к своей груди. В кои-то веки я чувствую себя в безопасности в чьих-то объятиях. Подступают слезы, но я сдерживаю их, решив оплакать женщину, семью, которую я потерял в другой раз. Это было бы несправедливо по отношению к Изабелле.
Машина замедляет ход, и я смотрю в окно на высокие шпили готической церкви. На зеленой лужайке рядом с ней покоятся десятки мраморных надгробий. Кладбище. Еще одна острая боль пронзает мое сердце, когда я узнаю знакомые священные земли. Черт, я был так отвлечен, что даже не понял, на какое кладбище мы направляемся. То самое, где похоронена Лаура и наш нерожденный ребенок.