Страница 49 из 342
Они были рядом. Казалось бы. Но в тот миг — как будто каждый стоял в своём сне. И оба знали: в этих снах — слишком много зимы.
И за окном кто-то всё ещё стоял. И ждал.
Они вышли из избы так, будто выходили из комнаты, где кто-то спит — не ребёнок, не старик, не человек вовсе, но нечто, чей сон нельзя нарушить даже взглядом, не то что словом. Дверь не хлопнула — они сами её придержали, как в храме или в морге. Шаг за порог — и воздух будто стал легче, но не чище. Он просто... уступил. Как будто выпустил их, чтобы потом — снова впустить.
Григорий шёл первым, по узкой тропе, промятой не ими. Снежная корка под ногами трещала слабо, будто жаловалась. Лидия шла сзади, глядя себе под ноги, но ощущая — не спиной, нет, глубже — что за её лопатками будто кто-то идёт. Не ступает — идёт. С той неторопливой уверенностью, с какой идут туда, где уже были. Только шагов не было. Ни второго дыхания. Только — напряжение в шее, как перед окликом по имени.
Они не оборачивались. Потому что если обернуться — придётся признать: это не они одни вышли.
Когда добрались до своего временного дома, Александр уже ждал. Стоял у окна, тихий, как будто весь день простоял там. Григорий замер на пороге, не двинулся сразу. Потому что в ту же секунду увидел: сын поднимает левую руку — машет им, как и всегда. Но в зеркале позади мальчика рука была правая. И махала — чуть раньше, чем он.
— Лид... — выдохнул он, не оборачиваясь.
Она уже поняла. Потому что почувствовала — по тому, как волосы на затылке вдруг стали тяжёлыми, как будто мокрыми.
Григорий медленно, почти театрально — только это было не игра, а спасение — закрыл ставни. Без слов. Не защёлкнул — нет, просто прикрыл. Чтобы зеркало… не смотрело.
«Что бы это ни было, — подумал он, — оно не хочет, чтобы мы просто уехали. Оно знает, что мы видели. И оно тоже нас теперь видит».
А Лидия стояла, смотрела на сына и думала о том, как сложно стало отличать зеркало от рта. Открытого рта, который не кричит, но зовёт. Или шепчет. Или просто… дышит.
И тут она заметила — на полу, у самого порога, где ещё не растоптано — пятно. Не грязь, не вода, не пепел. След. Маленький. Но с шестью пальцами. Один большой, остальные — будто сросшиеся, как у младенцев, если не рассекли вовремя. След уходил вглубь дома. Но входа не было. Пол был цел.
И тишина снова раздалась. Такая, что в ней будто бы уже звучал завтрашний стук.
— Сегодня ночью, — сказала Лидия очень тихо, почти для себя. — Он будет уже не в окно.
Григорий только кивнул. Как кивают, когда узнают лицо в толпе — не потому что ждали, а потому что бояться поздно.
И где-то, в той комнате, что ещё хранила запах золы и кислого молока, зеркало всё ещё дрожало. Не от сквозняка. От нетерпения.