Страница 48 из 342
Лидия подошла. Задержала дыхание. И вдруг почувствовала: её будто зовут. Не словом. Не взглядом. Имени никто не произносил. Но в том, как зеркало колебалось, как воздух завихривался у её виска — было ощущение, будто кто-то уже протянул руку. Ещё не коснулся. Но вот-вот.
— Не надо, — сказала она быстро, не поняв — Григорию ли, себе ли.
Тот уже тянулся к крышке подпола. Она видела это боковым зрением — как в кошмаре, где нельзя повернуть голову. Рядом — платок. Белый, аккуратно сложенный. Но с пятном. Не ржавчина. И не чай. Что-то густое, молочное. Как молозиво. Или... — мысль заросла внутренним шумом. Лучше не знать.
Григорий нащупал щель в полу.
— Гриша… — Лидия успела только это.
Остальное утонуло в той тишине, что вдруг сделалась особенно влажной, плотной. И в зеркале дрожь остановилась. Но от этого стало ещё страшнее.
Потому что теперь оно смотрело в ответ.
Стук. Один. Пауза. Второй.
Как будто кто-то не зовёт — нет — а проверяет: здесь ли они, живые, слышат ли, дышат ли, замечают ли, что в этом доме есть ещё кто-то, кто не дышит, но всё равно остаётся. Стук не грохотал, не бил по ушам, а прокатывался под кожей, отдаваясь в диафрагму, будто сердце пропускало удар — но не один, а оба сразу. Стало ясно: это не мыши. Мыши не думают, когда стучат. А здесь — думали. И ждали ответа.
— Это не мыши, — произнёс Григорий, глядя в сторону стены, будто не решаясь подойти ближе. Голос у него был странный — не глухой, а, наоборот, чересчур чистый, как у человека, говорящего слишком точно, чтобы не сорваться на крик. — Слишком… выверено.
— Пепел странный, — сказала Лидия, будто не слышала его.
Но слышала. И слова её были не о пепле. — Не древесный. Цвет будто… костяной. Как если бы не ветки, а пальцы…
Она осеклась. И не потому, что испугалась своей догадки. А потому что в этот момент стена вновь дышала. Не сквозняк. Не треск. А именно дыхание — сухое, затхлое, без звука, но с плотностью. Как будто на другой стороне — было лицо. И оно приблизилось. Очень близко.
Лидия на шаг придвинулась к Григорию. Он — к ней. Оба — будто незаметно, даже для самих себя. Пространство между ними сжалось. Так сжимаются выжившие, когда ждут очередного удара.
Григорий вспотел. Лоб его блестел, хотя в комнате было холодно, а пар от дыхания шёл, как в мороз. Лидия почувствовала, как тяжелеет воздух у висков, как будто мигрень начиналась не в голове, а в комнате. Дрожь пошла от плеча, как ток. Она не замечала, что сжимает ручку двери.
«Здесь кто-то жил, — подумала она. — Не прятался. Не убегал. А жил. Как живут в больнице. Или в петле. И не ушёл».
Григорий наклонился. Сунул пальцы под доску подпола. Та была приподнята — едва, но заметно. Как если бы недавно закрыли, не до конца. Лидия хотела остановить. Не словом. Рефлексом. Но не смогла. Потому что в этот миг вспомнила: как кто-то когда-то — не в этом месте, не в этой жизни, но так же — оставлял ребёнка в лесу. Завёрнутого в пелёнку. Молча. Без прощания.
И стало тошно. Не от страха. От знания.
— Давай откроем, — сказал Григорий, почти шёпотом, как будто боялся не потревожить, а опоздать.
Лидия не ответила. Только сжала пальцы на ручке двери — уже не как на спасении, а как на предупреждении: если он спустится, она останется. Но крикнет.
И в этот момент весь воздух внутри избы начал сжиматься. Как если бы что-то вытягивало время — вчера, сегодня, тысячу лет назад — в одну, единственную, неотменимую секунду.
Он стоял с открытой ладонью на доске, как будто это не крышка подпола, а грудная клетка — и стоит только надавить, как внутри что-то хрустнет, что-то сдастся, что-то нарушится в равновесии, которое здесь держится не гвоздями, не плотницкой геометрией, а чем-то древним, дрожащим, готовым осыпаться от одного взгляда. Лидия хотела сказать: не надо. Но в горле стояла вата, плотная, как сырая пелёнка. Она даже не успела повернуть голову, как он уже наклонился, вцепился пальцами — и приподнял.
И сразу — жар.
Не духота. Не печное тепло. А именно — дыхание. Тёплое, влажное, будто из щели внизу кто-то только что выдохнул. И остановился. Ждал ответа.
Григорий отшатнулся, но не закрыл. Он только наклонился ещё ниже, сдвинул рукав и полез в карман — за фонариком. Рука у него дрожала — едва, почти незаметно. Но было ясно: он этого не ожидал. Не такой он человек, чтобы верить в аномалии с первой минуты. Он верил в отчёты. В следы. В факты. Но это — не было ни тем, ни другим. Это было… живое.
Лидия закрыла глаза. Не из страха. Из жалости. Из того липкого, тихого ужаса, который приходит, когда понимаешь: то, что под ногами, — не угроза. Это чьё-то прошлое. Чей-то сон. И они его потревожили.
— Здесь кто-то спал, — проговорил он.
Голосом, в котором скрипело не горло, а само пространство между словами. — Не жил. Спал. И не проснулся.
Молчание накрыло их, как крышка — подпол. Даже пыль не шевелилась. Даже печь, казалось, затихла. Только их дыхание — медленное, неуверенное — заполняло избу. Слишком громкое, как будто их было больше. Как будто кто-то дышал третьим. Изнутри.
И тут — тук. Снаружи.
Не громкий. Не тревожный. Такой, каким машут рукой в окно. Чтобы тебя заметили. Чтобы ты вышел.
Лидия не открывала глаз. Но знала: в этот момент, за окном, кто-то стоял. И улыбался. Не злобно. Не издевательски. А как машут матери, когда она слишком долго не зовёт.
Они закрыли подпол не резким жестом — нет, не так. Как будто извинялись. Как будто крышка была не доской, а крышкой гроба, и под ней не пустота, не следствие, не загадка, а чья-то судьба, запечатанная дыханием. Доска с глухим звуком легла обратно в проём, и в этом звуке было что-то окончательное, как шов, который больше нельзя распороть без крови.
Они стояли, оба, ни один не глядя на пол. Только друг на друга. Но и не в друг друга. Словно через. Как будто оба стали стеклянными — и каждый пытался разглядеть в другом отражение того, что только что увидел сам.
Лидия думала, что скажет что-то простое, домашнее — что-то вроде «поехали отсюда». Но язык был чужим. Тело — дрожало в ногах, как будто их намочили, а теперь холод вошёл под кожу. Григорий вытер лоб. Медленно. Движением, которым вытирают пыль со шапки перед входом к кому-то в дом. К живому.
— Зови мальчишку, — сказал он, не глядя. Голос у него был низкий, чуть с хрипотой. — Пусть не подходит к окну.
«Поздно», — подумала Лидия, но не сказала.
Потому что если это вслух — то это становится правдой. А пока только мысль. Только внутренняя рана, на которую ещё не надавили.
«А если он уже видел?..», — эта мысль обжигала сильнее. А если уже ответил?..
Григорий поднёс руку к губам, будто хотел что-то сказать — и не стал. Пальцы у него были онемевшими, вяло согнутыми, как после долгой работы на морозе. Лидия чувствовала ту же ломоту, только в животе, в спине, в затылке — не телесную, а ту, что приходит, когда стоишь у кроватки и не знаешь: спит ли ребёнок — или слушает.