Страница 14 из 61
— Ты чертовски идеальна, Слоан.
Ее ошеломленная улыбка заставляет мое сердце трепетать в груди. — Ты тоже довольно удивительный, Романо. — Ее улыбка исчезает, когда она проверяет время на часах на прикроватной тумбочке, прежде чем ее глаза встречаются с моими. — Мне нужно уйти, пока мой отец не понял, что я ушла, — говорит она, и я прерывисто вздыхаю.
Вся эта скрытность убивает меня, но я бы сто раз умер только за одну ночь с ней.
Я, пошатываясь, встаю с кровати и беру влажную тряпку, прежде чем осторожно вытереть ее. Слоан — упрямая злючка, какой бы она ни была, — пытается отмахнуться от меня, но мой суровый взгляд заставляет ее успокоиться. Я помогаю ей одеться, прежде чем надеть спортивные штаны и провожу ее по квартире.
— Меня чертовски бесит, что я не могу сам отвезти тебя домой, — ворчу я, когда мы подходим к лифту. Она останавливается и поворачивается ко мне, обхватывая мое лицо руками.
— Я знаю. Мне жаль, что я не могу остаться, но мы и так слишком многим рискуем. Было бы глупо с нашей стороны соглашаться на что-то еще. Я обещаю, что со мной все будет в порядке, и я дам тебе знать, как только вернусь домой.
Я неохотно киваю, прежде чем притянуть ее к своей груди и зарыться лицом в ее волосы.
— С днем рождения, детка.
Она отстраняется и смотрит на меня снизу-вверх, ее глаза сияют. Она открывает рот, готовая что-то сказать, но неожиданный звон лифта заставляет меня оттолкнуть ее за спину и потянуться за пистолетом, лежащим на приставном столике. Двери открываются, но только для того, чтобы моего младшего брата поприветствовало дуло моего пистолета. Мой двенадцатилетний брат даже не вздрагивает, когда замечает его. Я немедленно опускаю и поднимаю бровь, прежде чем заглянуть ему за спину.
— Почему ты здесь? И почему, черт возьми, ты один?
Этот маленький засранец не должен просто так бродить по городу в одиночку.
Он закатывает глаза, прежде чем пробормотать. — Расслабься, папа. Мой охранник внизу, в вестибюле. Я сбежал из дома, потому что Беатрис заставляла меня учиться готовить "альфредо", а папа уехал из города в поездку. Мне было скучно, ясно?
Я со вздохом качаю головой, прежде чем рука Слоан сжимает пояс моих спортивных штанов, напоминая мне, что она все еще здесь.
— Энцо, иди подожди на кухне, — приказываю я, прежде чем повернуться к Слоан, не удостоив его еще одним взглядом.
Обеспокоенный взгляд Слоан перебегает с меня на моего брата, прежде чем, наконец, останавливается на мне.
— Не беспокойся о нем, ладно? Дай мне знать, как только вернешься домой, — говорю я и целую ее в лоб, обнимая за плечи.
— Спасибо тебе за сегодняшний вечер, — шепчу я ей в макушку. Я прижимаюсь губами к ее губам в быстром поцелуе, прежде чем кивнуть и отступить назад.
— Это будет проблемой? — спрашивает она, бросая взгляд в сторону кухни, где мой брат не так незаметно наблюдает за нами, как будто мы — увлекательное телешоу.
Я молча качаю головой, и она кивает в ответ, прежде чем войти в лифт. Я не отрываю от нее глаз, пока дверь не закрывается и лифт не опускается. Только тогда я оборачиваюсь и смотрю в лицо своему брату.
— Ты никогда и словом не обмолвишься о том, что только что видел, понятно? Ни мне. Никому.
Энцо ухмыляется. — Конечно, большой брат.
Маленький засранец.
With love, Mafia World
Глава 10
Марко
Настоящее
Мое сердце бешено колотится, когда я взбегаю по лестнице к квартире Слоан. У меня не было времени торчать здесь и ждать лифта. Пробежать двенадцать лестничных пролетов — немалый подвиг, но причина, по которой колотится мое сердце, не имеет ничего общего с физической нагрузкой, а целиком связана с ней.
От этого телефонного звонка мое сердце разорвалось надвое. Я понятия не имею, что, черт возьми, так отвлекло Слоан, или о чем, черт возьми, она говорила в своих сообщениях, но за считанные минуты она перешла от скулежа на меня к рыданиям. Я до сих пор слышу эти выворачивающие наизнанку звуки, грохочущие в моей голове. После пары минут общения с ней, она положила трубку, и с тех пор я едва мог дышать. Я не мог слышать никого, кроме нее, по телефону, так что я не думаю, что ей угрожала непосредственная опасность, но такая возможность все еще существует.
Мое сердце бьется где-то в моем гребаном горле, когда я наконец добираюсь до ее двери и стучу в нее.
Должно быть, она рядом с дверью, потому что я слышу, как она издает испуганный звук, когда мой кулак соприкасается с деревом.
— Это я, Слоан. Впусти меня, — кричу я.
Я слышу шарканье, прежде чем дверь приоткрывается, и вот она, с покрасневшими глазами и слезами, все еще стекающими по ее щекам. Она выглядит чертовски измученной и такой чертовски красивой, что это причиняет боль.
Я не жду, пока она будет спорить сама с собой, стоит ли приглашать меня войти, я просто толкаю дверь и прохожу мимо нее. Она фыркает, но не спорит, доказывая мне, что что-то не так, поскольку у нее даже нет сил бороться со мной.
— Что случилось? — Спрашиваю я, прислоняясь к подлокотнику дивана. Она закрывает дверь и поворачивается ко мне лицом.
— Я просто отвлеклась на минутку, тебе не нужно было приходить сюда, Марко. Я в порядке.
Такая хорошенькая лгунья.
— Ага. Если это правда, то что, черт возьми, ты сжимаешь в руке? — Я указываю на бумагу, которую она крепко сжимает в кулаке, приподняв бровь. — Покажи мне записку, Слоан.
Она качает головой и делает шаг назад.
Что, черт возьми, сейчас происходит? Это не моя Слоан. Моя Слоан боролась бы со мной зубами и ногтями, просто чтобы быть занозой в заднице. Моя Слоан дерзила бы мне, она послала бы меня к черту и выставила бы из своей квартиры. Что бы ни было на этом чертовом листке бумаги, это настолько выбило ее из колеи, что прямо сейчас она сама не своя.
Я приближаюсь к ней медленно, как к дикому животному. Когда я подхожу к ней, она поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, в ее глазах-океанах собираются слезы. Я вижу момент, когда она ломается. Эти слезы вырываются на свободу и катятся по ее лицу, когда ноги подкашиваются под ней. К счастью, я вижу это в ту же секунду, как это происходит, и подхватываю ее на руки прежде, чем она успевает упасть на пол.
Слоан прижимается ко мне, когда я несу ее к дивану и сажусь, не забыв при этом поправить ее, чтобы она сидела боком у меня на коленях. Она прячет лицо у меня на груди, когда отпускает, пропитывая мою рубашку своими слезами, когда плачет, позволяя мне впитать ее боль.
Я не знаю, сколько мы так сидим, но я обнимаю ее, шепча ободряющие слова в ее волосы, пока она, наконец, не успокаивается. Она не отпускает меня. Я знаю, что это рискованно, но беру записку из ее рук и быстро читаю, пока она не растерялась. От слов на странице у меня кровь стынет в жилах.
Знают ли они? Они относятся к собственной смерти слишком легкомысленно.
Кто знает? И кто, черт возьми, отправил ей записку?
— О чем эта записка, Слоан? И кто, черт возьми, оставил ее для тебя?
Слоан напрягается, когда понимает, что я прочитал ее. Я даже не думаю, что она заметила, как я забрал у нее бумагу. Она отстраняется от меня и свирепо смотрит. Видя это выражение на ее лице, я должен бы расстроиться или разозлиться, но все, что я чувствую, — это облегчение от того факта, что она, кажется, приходит в себя.
— Убирайся. — Ее холодный тон не оставляет места для споров, но она уже должна знать, что я так легко не сдамся.
— Поговори со мной, Слоан. Сначала ты подумала, что кто-то следит за тобой, а теперь это? — Говорю я и машу запиской в воздухе. — Я волнуюсь, детка. Скажи мне, что происходит. — Нежность вырывается без предупреждения, и в ее глазах вспыхивает то, что можно описать только как опасность.