Невинная пленница Братвы

Глава 14 - Макар

Первый луч рассвета проникает сквозь тяжелые шторы, отбрасывая на комнату слабый золотистый отблеск. Я шевелюсь, моргая от мягкого света, когда события ночи стремительно возвращаются. Мой взгляд переключается на женщину рядом со мной, и на мгновение я просто смотрю на нее.

Ханна лежит, свернувшись на подушках, ее темные волосы раскинулись, как тень на бледных простынях. Ее лицо расслаблено во сне, обычное напряжение исчезло, сменившись чем-то более мягким, почти уязвимым.

Я не ожидал, что это зрелище покажется мне настолько… захватывающим.

Эта мысль тревожит меня. Я не для этого привел ее в свою жизнь, не для эмоций или отвлечения внимания. Она здесь из-за ребенка, из-за чести Братвы. И все же, когда я наблюдаю, как ее грудь поднимается и опускается в медленном, ровном дыхании, во мне пробуждается чуждое желание.

Желание защитить ее.

Я тихо усмехаюсь, отгоняя эту мысль. Ей не нужна моя защита, ей нужен мой контроль. Этот брак — сделка, не более того. Позволить себе чувствовать иначе было бы ошибкой, которую я не могу себе позволить.

Ханна слегка шевелится, ее брови хмурятся, когда она пробуждается. Ее ресницы трепещут, и когда ее взгляд встречается с моим, на ее щеках разливается глубокий румянец.

Ее руки тут же движутся, чтобы натянуть на себя простыни, и уголок моего рта поднимается в лукавой улыбке. — Доброе утро, миссис Шаров, — говорю я, и мой тон пронизан весельем.

Она тихо стонет, на мгновение зарываясь лицом в подушку, прежде чем снова взглянуть на меня, ее румянец становится еще гуще. — Ты невыносим, — бормочет она.

Я хихикаю, откидываясь на спинку кровати. — И все же, ты здесь, в моей постели.

Ее взгляд нерешителен, смущение все еще окрашивает ее выражение. Она снова шевелится, крепко сжимая простыню, как будто это щит.

— Тебе не обязательно выглядеть такой смущенной, — добавляю я, моя улыбка становится шире. — Кажется, ты хорошо провела время вчера вечером.

Она бросает на меня испепеляющий взгляд, но я замечаю вспышку тепла в ее глазах, прежде чем она отводит взгляд.

Поднявшись, я перекидываю ноги через край кровати и встаю, тянусь за сброшенной рубашкой. — Одевайся, — говорю я ей, и мой тон возвращается к сдержанному, властному тону, к которому она уже привыкла.

— Зачем? — осторожно спрашивает она, следя за мной взглядом, пока я застегиваю рубашку.

— Для обсуждения, которое у нас сейчас будет, — отвечаю я, поворачиваясь к ней лицом. — Сейчас.

Она фыркает, неохотно выскальзывает из кровати, простыня липнет к ней, пока она собирает одежду и исчезает в смежной ванной. Когда она появляется через несколько минут, полностью одетая, но все еще раскрасневшаяся, я сижу в одном из кресел у окна, ожидая.

— Сядь, — командую я, указывая на стул напротив меня.

Ее брови хмурятся, но она подчиняется, скрещивает руки на груди и садится.

— Я устанавливаю некоторые правила, — говорю я тоном, не оставляющим места для споров.

— Правила? — эхом переспрашивает она, и в ее голосе слышится скептицизм.

— Да. С этого момента ты будешь соблюдать их без вопросов. — Я наклоняюсь вперед, положив локти на колени. — Во-первых, ты не должна покидать этот особняк без сопровождения меня или моих людей. Твоя безопасность превыше всего, и я не позволю тебе попасть в ситуации, с которыми ты не справишься.

Ее губы приоткрываются, но я прерываю ее, прежде чем она успевает возразить.

— Во-вторых, ты не будешь иметь никаких контактов ни с кем за пределами этого дома, если я не одобрю этого. Никаких звонков, никаких писем, ничего. Теперь ты моя жена, и твоя верность здесь, со мной.

Ее глаза сужаются, и я вижу, как в них снова вспыхивает вызов. — Ты не можешь просто отрезать меня от мира, — резко говорит она.

— Могу, — холодно отвечаю я. — И сделаю.

Она ерзает на сиденье, от неё исходит разочарование. — Что ещё?

— Ты будешь всегда следовать протоколу Братвы, — продолжаю я. — Это означает уважение к моим людям, следование моим приказам и невмешательство в дела, которые тебя не касаются.

— А если нет? — спрашивает она, ее голос резкий, но слегка дрожащий.

Я встречаю ее взгляд, позволяя тишине затянуться на мгновение, прежде чем заговорить. — Неповиновение приведет к последствиям, Ханна. Серьезным последствиям.

Ее неповиновение на мгновение ослабевает, проблеск страха промелькнул на ее лице. Она поднимает подбородок, отказываясь отвести взгляд.

— Ты действительно монстр, — шепчет она едва слышным голосом.

Я откидываюсь назад, внимательно наблюдая за ней. — Возможно, — говорю я спокойно. — Я — монстр, который сохраняет тебе жизнь. Помни об этом.

Она не отвечает, сжав руки на коленях и уставившись в пол.

Теперь это ее реальность, и нравится ей это или нет, она приспособится. Я об этом позабочусь.

Ханна резко встает, упираясь руками в подлокотники кресла, когда она подталкивает себя вверх. Ее неповиновение сохраняется в том, как она держит подбородок высоко, но есть что-то еще под этим — что-то, чему я не могу дать точное название, но ловлю себя на желании раскрыть это.

— Я голодна, — просто говорит она, ее голос резче, чем нужно.

Я откидываюсь на спинку стула, мой взгляд скользит по ней. Слабый румянец на ее щеках от нашего предыдущего обмена еще не исчез, и ее темные волосы все еще слегка взъерошены из-за кровати.

В ее растрепанном облике есть определенное очарование — невинное, но, несомненно, притягательное. Она выглядит так, будто принадлежит этому месту, стоя в мягком утреннем свете, даже если она пока этого не осознает.

— Ханна, — плавно говорю я, поднимаясь на ноги одним плавным движением.

Она слегка поворачивается, ее глаза сужаются, когда она наблюдает за моим приближением. — Что?

— Ты кое-что забыла, — бормочу я, протягивая руку, чтобы поймать ее, когда она пытается отойти.

Ее брови в замешательстве хмурятся, и прежде чем она успевает ответить, я притягиваю ее ближе, свободной рукой приподнимая ее подбородок. Мои губы захватывают ее губы в поцелуе, который далек от нежности, моя хватка достаточно крепка, чтобы удержать ее на месте, но недостаточно, чтобы причинить боль.

Она на мгновение застывает, ее руки прижимаются к моей груди, как будто отталкивая меня. Но затем она тает, ее пальцы впиваются в ткань моей рубашки, а ее губы движутся по моим.

Хорошая девочка.

Когда я наконец отстраняюсь, ее дыхание становится прерывистым, губы слегка припухшими. Она смотрит на меня, ее большие карие глаза мерцающая смесью эмоций — замешательства, разочарования и чего-то, что она отчаянно пытается подавить.

— Ты не отстранилась, — говорю я тихим голосом, полным удовлетворения.

Ее румянец усиливается, и она быстро отступает назад, высвобождая свою руку из моей. — Я не сделала этого, потому что…, — начинает она, ища оправдание, но не находя его. Ее взгляд падает на пол. — Потому что я голодна и не могу как следует думать, — слабо заканчивает она.

Я тихонько хихикаю, звук вибрирует глубоко в груди. — Тогда давай тебя покормим.

В столовой тихо, между нами раскинулся широкий стол. Я сижу во главе, на своем обычном месте, а Ханна — слева от меня. Солнечный свет, льющийся через окна, подчеркивает ее черты — изгиб щеки, легкую морщинку на лбу, когда она играет вилкой.

Завтрак разложен перед нами, множество свежих фруктов, выпечки и яиц, приготовленных идеально. Она ест медленно, ее движения размеренны, и тишина между нами кажется тяжелее, чем должна.

Я потягиваю кофе, наблюдая за ней со смесью веселья и любопытства. Она насторожена, ее глаза время от времени поглядывают на меня, как будто она ждет, что я заговорю первым.