Страница 27 из 61
Глава 12 - Макар
Комната — отголосок роскоши, каждый уголок позолочен богатством и традициями. Высокие люстры бросают золотое сияние на собравшихся зрителей, их бормотание затихает в тишине, когда начинается церемониальная процедура. Это личное дело, предназначенное для моего внутреннего круга и избранных союзников. Это не празднование — это сделка.
Необходимый союз.
Я стою впереди, неподвижно, моя осанка прямая и сдержанная. Шелк моего галстука кажется удушающим, но я не поправляю его. Вместо этого я позволяю тяжести момента оседать на моих плечах, напоминая себе, почему это должно произойти.
Это для ребенка. Для имени Шаров. Для порядка.
Изысканные двойные двери в конце прохода со скрипом открываются, и все головы оборачиваются, включая мою.
Ханна стоит в дверях, видение неповиновения, завернутое в атлас и кружево. Платье — произведение искусства, облегающее ее фигуру одновременно скромно и поразительно. Рукава из нежного кружева обнимают ее руки, а ткань струится вокруг нее, как жидкий свет. Ее темные волосы обрамляют ее лицо, привлекая внимание к ее широким, непреклонным глазам.
Она колеблется, ее рука сжимает букет бледных роз, который слегка дрожит. Но даже с этой вспышкой неуверенности в ее позе есть сила. Ее подбородок поднят, ее челюсть сжата, ее неповиновение написано в каждой линии ее тела.
Ее вид пробуждает во мне что-то неожиданное. Я видел ее злой, испуганной, непокорной — но это? Эта тихая стойкость? Она более пленительна, чем я готов признать.
Я напоминаю себе, зачем я здесь. Зачем она здесь.
Она начинает свой медленный путь по проходу, ее движения грациозны, несмотря на напряжение, исходящее от нее. Каждый шаг приближает ее, и я чувствую вес каждой пары глаз в комнате. Я встречаюсь с ней взглядом на мгновение, и она удерживает его на долю секунды, прежде чем отвести взгляд, ее губы сжимаются в тонкую линию.
Хорошо.
Когда она достигает переднего края, я протягиваю руку, ожидая. Она останавливается, ее колебания очевидны, прежде чем она неохотно вкладывает свою руку в мою. Ее пальцы холодные, ее хватка жесткая, но я направляю ее, чтобы она встала рядом со мной, лицом к священнику.
Священник прочищает горло, его голос глубокий и ровный, когда он начинает церемонию. — Мы собрались здесь сегодня, чтобы стать свидетелями союза Ханны Фокс и Макара Шарова, связанных вместе клятвами, которыми они сейчас обменяются.
Я смотрю на нее краем глаза. Ее лицо бледное, но спокойное, губы сжаты от горечи, которую она не пытается скрыть.
— Брак, — продолжает священник, — это священное обязательство. Обещание защищать, чтить и лелеять друг друга. Ханна, берешь ли ты Макара в законные мужья, чтобы иметь и поддерживать его в болезни и здравии, в горе и радости, пока смерть не разлучит вас?
Ее тело рядом со мной напрягается, и на мгновение мне кажется, что она не заговорит.
Ее голос, когда он появляется, тихий, но ровный. — Да, — говорит она, слова отрывистые и лишенные эмоций.
Ее неповиновение ощутимо, но она справляется. Я вижу, как сжимается ее горло, когда она выдавливает слова, как сужаются ее глаза, когда она смотрит прямо перед собой.
Священник кивает и поворачивается ко мне. — Макар, берешь ли ты Ханну в законные жены, чтобы иметь и хранить ее в болезни и здравии, в горе и радости, пока смерть не разлучит вас?
— Да, — говорю я твердым, уверенным тоном.
Клятвы продолжаются, слова механические и отрепетированные, их значение не имеет значения ни для кого из нас. Когда приходит время обменяться кольцами, я надеваю кольцо ей на палец, прохладный металл блестит на ее бледной коже. Она колеблется, прежде чем надеть мое кольцо мне на палец, ее прикосновение мимолетно, ее взгляд отстранен.
Священник складывает руки, выражение его лица торжественное. — Властью, данной мне, я объявляю вас мужем и женой. Вы можете поцеловать невесту.
Слова звучат тяжело и удушающе.
Я поворачиваюсь к ней, ее челюсть сжимается, когда я наклоняюсь. Поцелуй не романтичен — это обязательство. Мои губы на мгновение касаются ее щеки, самый слабый жест согласия. Он холодный, небрежный, и когда я отступаю, ее взгляд ледяной.
Зал взрывается вежливыми аплодисментами, звук размеренный и сдержанный. Готово.
Я протягиваю ей руку, и после минутного колебания она ее берет. Ее рукопожатие легкое, почти несущественное, но я веду ее обратно по проходу, аплодисменты стихают в тихом гуле приглушенных разговоров.
Когда мы выходим в соседний зал, тишина между нами кажется громче любых аплодисментов.
— Поздравляю, — говорит Андрей, подходя с лукавой ухмылкой.
Я коротко киваю, моя хватка на руке Ханны становится слегка крепче. — Проведи прием, — приказываю я, мой тон резкий. — Будь краток.
Андрей наклоняет голову, бросает быстрый взгляд на Ханну, прежде чем отойти.
Как только он уходит, она вырывает свою руку из моей, создавая между нами пространство.
— Готово, — тихо говорю я, внимательно наблюдая за ней.
— Не разговаривай со мной, — резко говорит она, ее голос дрожит от едва сдерживаемого гнева.
Я поднимаю бровь, мои губы изгибаются в слабой, невеселой ухмылке. — Ты прошла через это, — указываю я.
Ее глаза пылают яростью, когда она подходит ближе, ее голос низкий и резкий. — Да, я не хочу знать, что бы ты сделал, если бы я сказал нет.
— Истинно.
Ее челюсти сжимаются, руки сжимаются в кулаки по бокам. — Ты чудовище, — говорит она дрожащим, но решительным голосом.
Я слегка наклоняюсь, понижая голос. — Теперь это твоя реальность. Нравится тебе это или нет, но мой ребенок — твой.
Ее дыхание перехватывает, ее ярость уступает место чему-то другому — чему-то уязвимому и грубому. Но она не плачет. Она просто смотрит на меня, ее глаза полны неповиновения, которое, я знаю, будет гореть еще долго после этого момента.
— Наслаждайтесь приемом, — холодно говорю я, выпрямляясь. — Ты же почетный гость, в конце концов.
***
Прием именно такой, как я и планировал — эффективный, сдержанный и целенаправленный. Он проходит в большом зале моего особняка, комнате, призванной производить впечатление без излишеств.
Хрустальные люстры создают ровное сияние на полированных мраморных полах, их свет отражается от гладких черных костюмов и сверкающие драгоценности участников. Воздух пропитан ароматом сигар, шампанского и негласных союзов.
Это не празднование. Это декларация.
Я стою в центре всего этого, Ханна рядом со мной. Ее рука легко лежит на моей руке, хотя по напряженности ее позы ясно, что она делает это по необходимости, а не по выбору. Она пытается выглядеть сдержанной, но я вижу ее насквозь — по напряжению ее челюсти, по едва заметному напряжению в плечах. Она сердиться.
Обижена.
Мужчина без духа не привлек бы моего внимания, а женщина без духа не выжила бы в моем мире.
— Поздравляю, босс.
Андрей первым приближается, его ухмылка слабая, но несомненная, когда он протягивает руку для рукопожатия. Я принимаю его, мое рукопожатие крепкое.
— Спасибо, — говорю я ровным тоном.
Его взгляд на мгновение переключается на Ханну. — И вас, миссис Шаров.
Ее раздражает этот титул, хотя она хорошо это скрывает.
— Спасибо, — сухо отвечает она, ее голос срывается.
Андрей усмехается, явно довольный происходящим, а затем отходит в сторону, уступая место остальным.
Они подходят один за другим — лейтенанты, доверенные союзники, ключевые игроки Братвы. Их слова поздравлений вежливы, размеренны и рассчитаны. Каждое рукопожатие — напоминание о смене власти, которую представляет этот союз.