Невинная пленница Братвы

Как до этого дошло? Несколько месяцев назад я жила своей жизнью, работала на работе, которую ненавидела, но выживала. Теперь я здесь, в этой позолоченной комнате, собираюсь выйти замуж за человека, которого едва знаю и который видит во мне не более чем обязательство.

От этой мысли у меня перехватывает горло, и я прижимаю ладони к бедрам, пытаясь выровнять дыхание.

Стук в дверь вырывает меня из моих закручивающихся мыслей. Прежде чем я успеваю ответить, Вера входит внутрь, ее выражение лица спокойное и сдержанное.

— Пришла визажист, — мягко говорит она, и ее голос успокаивает в тишине комнаты.

Я смотрю на нее, и мой живот скручивается. — Я должна?

Взгляд Веры смягчается, и она подходит ближе, складывая руки перед собой. — Лучше сделай так, как говорит господин Шаров, — отвечает она, ее тон добрый, но твердый. — Так проще.

Я горько смеюсь, качая головой. — Проще для кого? Для него?

— Для тебя, — тихо говорит Вера, встречаясь со мной взглядом. — Борьба с ним только усложнит ситуацию.

Ее слова тяжело ложатся мне на плечи, но я киваю, неохотно поднимаясь с шезлонга. Платье волочится по полу, когда я следую за ней в соседнюю комнату, где ждет визажист.

Он приветствует меня профессиональной улыбкой, жестом приглашая сесть в кресло перед широким туалетным столиком. Поверхность завалена кистями, пудрами и палитрами, каждая из которых аккуратно разложена, словно для представления.

Я опускаюсь в кресло, напряженная и непреклонная, когда визажист начинает работать. Она не спрашивает меня, чего я хочу или как я хочу выглядеть. Вместо этого она движется быстрыми, уверенными мазками, как будто она уже знает.

— Это тебе идеально подойдет, — говорит она оптимистичным тоном, растушевывая темные дымчатые тени на моих веках.

— Разве? — спрашиваю я, глядя на нее через зеркало.

Она улыбается, явно не слыша горечи в моем голосе. — Это именно то, о чем просил господин Шаров.

У меня сводит живот. — Он сам просил?

Она кивает, нанося консилер мне под глаза. — О да. Он хотел чего-то драматичного, элегантного. Дымчатые глаза, нейтральные губы — ничего слишком яркого.

Я сжимаю губы, проглатывая резкий ответ, поднимающийся в горле. Конечно, он принял решение за меня. Он принял все решения с тех пор, как начался этот кошмар.

Теперь мазки кистью по моей коже кажутся тяжелее, каждое движение напоминает мне, как мало у меня контроля. Когда визажист тянется за бледной нюдовой помадой, я не могу не высказаться.

— У вас есть что-нибудь поярче? Может, красное или розовое?

Она колеблется, глядя на меня в зеркало. — Это то, что указал г-н Шаров, — осторожно говорит она, ее руки возобновляют свою работу.

Я вздыхаю, еще глубже опускаясь в кресло, когда она заканчивает. Когда она отступает, я едва узнаю женщину, которая смотрит на меня.

Дымчатые тени для век темные и интенсивные, придают моему лицу холодный, почти суровый вид. Нейтральная помада размывает меня, лишая меня всякой теплоты или индивидуальности. Это, конечно, поразительно, но это не похоже на меня.

— Что ты думаешь? — спрашивает визажист, наклонив голову и изучая меня.

Я колеблюсь, слова застревают в горле. Что я думаю? Что я похожа на кого-то совсем другого? Что этот образ больше похож на маску, чем на отражение?

— Все в порядке, — наконец говорю я ровным голосом.

Визажист не настаивает. Она вежливо улыбается, упаковывая инструменты с отработанной эффективностью.

Вера входит в комнату, когда она уходит, ее взгляд скользит по мне. На мгновение она ничего не говорит, выражение ее лица непроницаемо.

— Ты выглядишь великолепно, — наконец говорит она, хотя в ее тоне нет обычного энтузиазма, присущего искреннему комплименту.

— Я? — спрашиваю я, и мой голос источает сарказм. — Я похожа на кого-то другого.

Вера колеблется, вставая рядом со мной. — Я знаю, это нелегко, — мягко говорит она. — Но иногда, когда делаешь то, что от тебя ожидают, все становится... проще.

Я поворачиваюсь к ней лицом, сжимая челюсти. — Для него это проще, может быть. Но не для меня.

Ее лицо смягчается, и она кладет руку мне на плечо, ее прикосновение легкое, но уверенное. — Я не могу притворяться, что знаю, что ты чувствуешь, — говорит она. — Но я могу сказать тебе одно: сила приходит во многих формах. Иногда она заключается в том, чтобы стоять на своем. В других случаях — в том, чтобы выбирать, когда сдаться.

Ее слова застревают в моих мыслях, и я оглядываюсь на свое отражение. Женщина, смотрящая на меня, отполирована и безупречна, но она кажется мне чужой.

— Ты действительно думаешь, что станет легче? — тихо спрашиваю я.

Рука Веры падает вниз, и она делает шаг назад. — Это зависит от тебя, — тихо говорит она. — И от него.

Ответ не утешительный, но честный. Я киваю, медленно поднимаясь со стула. Платье развевается вокруг меня, когда я двигаюсь, его вес приземляет меня в этой сюрреалистической реальности.

— Спасибо, — говорю я, хотя и не совсем понимаю, за что именно ее благодарю.

Вера слабо улыбается, взгляд ее добр. — Пожалуйста, дорогая.

Вера задерживается у двери, ее рука легко опирается на раму. Она не уходит, ее острый взгляд возвращается ко мне с почти материнской заботой.

— Ты сердишься, — тихо говорит она.

Я усмехаюсь, качаю головой и поворачиваюсь к зеркалу. — Конечно, я злюсь. А ты бы не злилась?

Вера снова подходит ближе, ее мягкие подошвы едва слышно стучат по ковру. — Я бы злилась, — признается она. — Гнев, если его не трогать, имеет тенденцию сжигать не те вещи.

Я прищуриваюсь, глядя на ее отражение. — Что же мне тогда с этим делать? Проглотить? Улыбнуться, кивнуть и позволить ему дергать за все ниточки?

— Не совсем так, — говорит она, ее голос спокоен, но решителен. — Вы можете позволить ему вести вас, но только если вы направите его в правильном направлении.

Я горько смеюсь, полностью поворачиваясь к ней лицом. — И где же именно правильное направление во всем этом? Меня принуждают к браку, которого я никогда не хотела. Какое направление может привести к чему-то лучшему?

Вера встречает мой взгляд, не дрогнув. — Вперед, — просто говорит она. — Через это. Вы думаете, что мистер Шаров контролирует все, но правда в том, что есть способы согнуть даже самых неподатливых людей.

Ее слова застают меня врасплох, мой гнев утихает ровно настолько, чтобы проскользнуло любопытство. — Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что такие люди, как он, уважают силу, — говорит она, и выражение ее лица смягчается. — Они не понимают ее поначалу, когда она приходит в форме, которую они не ожидают, но они учатся ее распознавать. Если вы держитесь за то, что делает вас тем, кто вы есть, — за ваше достоинство, за ваш огонь, — он это увидит.

Я скрещиваю руки на груди, скептически. — Думаешь, его это волнует? Что он изменится?

— Люди не меняются легко, — признает Вера. — Они приспосабливаются, когда сталкиваются с чем-то, что не хотят терять.

Ее слова звучат тяжело, в них заложен подтекст, который я не до конца понимаю.

Я вздыхаю, снова глядя в зеркало. Женщина, которая смотрит на меня, все еще выглядит как незнакомка, но в ее глазах теперь мелькает что-то еще — слабая, но несомненная искорка.

— А что, если я не смогу? — тихо спрашиваю я, голосом чуть громче шепота. — А что, если я потеряю себя прежде, чем смогу это понять?

— Ты не потеряешь себя, — твердо говорит Вера, подходя ближе, чтобы положить руку мне на плечо. — Ты сильнее, чем ты думаешь, Ханна. Я буду напоминать тебе об этом на каждом шагу, если придется.