Страница 17 из 61
Глава 8 - Макар
Дыхание Ханны дрожит, когда я прижимаю ствол пистолета к ее виску. Ее непокорность исчезла, сменившись страхом и чем-то еще — возможно, смирением. Стыд. Она молода, ее жизнь едва началась, и вот она здесь, стоит на краю смерти из-за своего выбора.
Ее кожа теплая под холодной сталью пистолета, когда я медленно провожу им вдоль ее лица. Слабая линия ее челюсти, плавный изгиб ее шеи — я слежу за ними рассеянно, отстраненный от того, что будет дальше.
— Жаль, — бормочу я, голос мой тихий и спокойный. — У тебя была вся жизнь впереди. А теперь…
Я не заканчиваю предложение. В этом нет необходимости. Пистолет застрял прямо под ее подбородком, заставляя ее поднять на меня глаза. Ее карие глаза широко раскрыты, слезы грозят пролиться, но она удерживает мой взгляд, ее губы дрожат.
— Макар, — шепчет она, ее голос еле слышен.
Звук моего имени на ее губах ошеломляет. Не босс, не сэр, а Макар . Он прорезает холодную отчужденность, которую я выстроил вокруг себя, резко и неожиданно.
— Что? — говорю я отрывистым тоном.
Она с трудом сглатывает, ее руки дрожат по бокам. — Я беременна.
Слова бьют меня, как физический удар, и моя хватка на пистолете слегка дрогнула. Я смотрю на нее, мой разум лихорадочно работает.
— Не лги мне, — говорю я, и мой голос становится опасно тихим.
— Я не лгу, — быстро говорит она, ее голос дрожит. — Клянусь. Я только что узнала, и…
— Как долго? — перебиваю я, вопрос вырывается прежде, чем я успеваю его остановить.
Она колеблется, ее губы раздвигаются, пока она пытается подобрать слова. — Месяц, — наконец говорит она, ее голос едва громче шепота.
Месяц. Ребенок едва существует в этот момент — скопление клеток, даже сердцебиение отсутствует. Я стискиваю зубы, сжимаю челюсти, пытаясь осмыслить то, что она мне говорит.
Я не собираюсь убивать нерожденного ребенка. Даже у меня есть пределы.
У нее перехватывает дыхание, на лице промелькивает проблеск надежды. — Это твой ребенок, — говорит она, и ее голос становится тверже.
Я смеюсь, звук резкий и невеселый. — Уверена? Как удобно тебе сейчас об этом говорить.
— Я не выдумываю, — настаивает она, повышая голос. — Он твой.
— Докажи это, — говорю я, прищурившись.
Она снова колеблется, но лишь на мгновение. — Это случилось месяц назад, — говорит она. — В Ember House. В ту ночь, когда я пошла в VIP-комнату, чтобы подать напитки. Ты был пьян, но не настолько, чтобы не понимать, что делаешь.
Воспоминание слабо шевелится на краю моего сознания — вспышки той ночи. Тусклый свет VIP-зала, жжение водки, мягкость чьей-то кожи под моими руками. Я отвел ее в свой номер в отеле, я помню сейчас.
Я ненадолго закрываю глаза, и изображение становится яснее.
— Ты лишил меня девственности, — продолжает она, ее голос дрожит, но был непреклонен. — А потом ты ушел. Ты даже не оглянулся.
Я открываю глаза, мой взгляд устремляется на нее. Ее лицо бледное, грудь быстро поднимается и опускается, но ее слова имеют вес, прорезая дымку сомнений.
— Ты помнишь, — тихо говорит она, ее голос еле слышен.
Я помню. Осознание навалилось на меня, как тяжкий груз. Той ночью, размытость удовольствия и жара — я не помнил ее лица до сих пор, но части сложились.
Я медленно опускаю пистолет, мои мысли все еще лихорадочно бродят.
— Если это ложь, — говорю я, голос мой холоден и резок. — Я не убью тебя. Я заставлю тебя пожалеть об этом.
Она вздрагивает, но не отводит взгляд.
— Это не ложь, — говорит она, и ее голос теперь ровный. — Это правда.
Я изучаю ее долгое мгновение, тишина между нами тяжелая и удушающая. Ее слова висят в воздухе, их невозможно игнорировать.
Беременна. Мой ребенок.
Пистолет в моей руке кажется тяжелее, когда я откладываю его в сторону, мои пальцы сгибаются от внезапного напряжения в груди. Это меняет все, и в то же время, это ничего не меняет.
— Сядь, — приказываю я, и мой тон не оставляет места для споров.
Она колеблется, но делает так, как я говорю, опускаясь на ближайший стул.
— Ты только что усложнила свою ситуацию, — категорически говорю я.
Она в замешательстве хмурит брови, но молчит, ожидая продолжения.
— Говоришь вы правду или нет, ты создала себе проблему, которую я не могу игнорировать, — говорю я. — Проблемы в моем мире, как правило, не длятся долго.
Ее губы приоткрываются, но все, что она собиралась сказать, замирает на языке, когда я делаю шаг вперед, мой взгляд жесткий и непреклонный.
— Это еще не конец, Ханна, — говорю я, и мой голос падает до опасного шепота. — Далеко не конец.
Напряжение в комнате такое же густое, как и тишина, которая тянется между нами. Ханна сидит застывшая в кресле, ее руки сжимают подлокотники, как будто они единственное, что удерживает ее в реальности. Ее лицо бледное, ее губы сжаты в тонкую линию, но ее глаза — эти широкие, дерзкие карие глаза — встречаются с моими, не колеблясь.
Меня это раздражает.
Я беру пистолет со стола, лениво крутя его в руке, прежде чем убрать обратно в кобуру. — Иди, — говорю я, команда резкая и отрывистая.
Сначала она не двигается, ее тело напряглось от нерешительности.
— Ханна, — говорю я, и мой тон становится холоднее, — ты зашла так далеко, а я тебя не пристрелил, не испытывай судьбу.
Ее стул царапает пол, когда она встает, ее движения медленные и осторожные. Я поворачиваюсь на каблуках, не беспокоясь о том, чтобы посмотреть, идет ли она за мной, когда я выхожу из комнаты. Мои ботинки эхом отдаются по мраморному полу коридора, ее мягкие шаги тянутся за мной.
Мы поднимаемся по лестнице, величие особняка поглощает ее маленькую фигуру. Это кажется почти абсурдным, видеть ее здесь — кого-то настолько обычного в мире, который совсем не такой.
Когда мы доходим до ее комнаты, я достаю ключ из кармана, металл сверкает в тусклом свете. Я помахиваю им перед ней, уголки моих губ изгибаются в усмешке.
— Это, — говорю я, позволяя ключу тихонько покачиваться на кольце, — единственное, что удерживает тебя от свободы. Или от того, что ты считаешь свободой.
Ее глаза сужаются, сквозь страх пробивается проблеск раздражения.
Я подхожу ближе, наклоняясь ровно настолько, чтобы ей стало не по себе. — Ты будешь заперта здесь ради твоей же безопасности, — Говорю я, мой голос тихий и размеренный. — Но каждый вечер ты будешь ужинать со мной. Завтра ты пойдешь к врачу, и я узнаю, лжешь ли ты.
Она вздрагивает, краска отливает от ее лица. — Я не лгу, — шепчет она.
— Ради твоего же блага, — холодно отвечаю я, — надеюсь, что нет.
Я вставляю ключ в замок, поворачиваю его с мягким щелчком, прежде чем толкнуть дверь. Комната точно такая же, какой я ее оставил — шикарные постельные принадлежности, элегантная мебель и ванная комната. Роскошная, но в ее глазах, я знаю, она должна ощущаться как позолоченная клетка.
Она нерешительно заходит внутрь, оглядываясь на меня, словно ожидая, что я на нее наброшусь.
— Ты останешься здесь, — говорю я, все еще держа руку на дверной ручке. — Не пытайся снова уйти, Ханна. Я сегодня не настроен на милосердие.
Ее губы сжимаются в тонкую линию, но она не спорит.
Я позволяю тишине длиться еще мгновение, прежде чем закрыть дверь. Замок щелкает, и я кладу ключ обратно в карман, его вес — ощутимое напоминание о контроле, который я держу.
Когда я возвращаюсь в свой кабинет, Андрей уже ждет меня, прислонившись к дверному косяку с обычным для него видом небрежной угрозы.
— Она обустраивается? — спрашивает он, приподняв бровь.