Экскаватор тринадцать

Последние слова я договаривал уже в тот момент, когда наш клиент Нику Радченко затоптался у двери.

Ко входу я стоял вполоборота, уставившись фасадом в опера Гриненко. Который по нашему с ним сценарию изображал наивного пионера. Настолько наивного, что верил в платонические отношения между мужчинами и женщинами. В том числе, между самцами и самками высокодуховных цыган.

Разрешив конвоиру завести клиента и быть свободным, я начал обстоятельно располагаться за видавшим виды столом. Не глядя на переминающегося у двери плюгавого цыгана, я достал из папки дело и раскрыв на нужной странице, положил его перед собой. Если бы у меня было больше времени на подготовку, я бы обязательно захватил с собой термос с чаем и бутерброды. Нет, не для налаживания контакта с арестованным. Исключительно для антуража. Ну и, чтобы чайку попить, когда такое желание возникнет.

Гриненко уселся на лавку и принялся изучать стоявшего перед нами бизнес-чавэлу.

Нику Радченко не был эталоном цыганского мужчины. И русского, и мордовского тоже не был. Очень не красавец и сильно ниже среднего роста. Шарма ему добавляли будто накачанные пока несуществующим ныне ботоксом толстые губы. И еще пористое, как целлюлит на толстой жопе перекормленной пенсионерки, серое угреватое лицо. Эффектно завершали всю эту тусклую картину обтянутые хэбэшным трико тонкие, но зато по-кавалерийски кривые ноги.

Так и не сподобившись до сей минуты увидеть роковую ветреницу Розу, я уже заранее ей сочувствовал. И был готов оправдать все её изменщицкие шалости. Если таковые имели место быть в её полной экспрессии цыганской жизни. Будь у этой добродетельной женщины не минусовой размер груди и хотя бы умеренно кривые ноги, она уже была бы достойна лучшей доли. Чем вот этот её, ни хера не ясный и ни разу не сокол, Нику.

Единственное, что при взгляде на мосье Радченко не позволяло усомниться в его профессионально неукротимом цыганском характере, так это были его глаза. Вроде бы и они так же были мутными, как и весь он сам… Но горели его зрачки так неистово, как порой сверкает еще непогасший окурок из тёмного очка деревенского сортира. Куда не докурив, его неловко оборонили, справляя малую или более серьёзную нужду.

— Ты у нас кто, рома? — с ленивой неохотой оторвавшись от бумаг, словно главная моя задача, это убить время, поднял я глаза на цыгана, — Ты же вроде не Иоска? Не Романенко⁈ — изобразил я досаду лицом. И раздраженно обернулся влево, где почти ковыряясь в носу, демонстративно скучала моя оперская массовка «Кушать подано!».

— Я тебе кого велел для допроса обеспечить⁈ — прошипел я Станиславу, не заботясь, сколько слюны из моего рта вылетит в его сторону, — На хера мне этот гадёныш⁈ За него нам с тобой никто спасибо не скажет! Я же тебе еще по дороге сказал, что сегодня нам Романенко нужен!

Стас испугался, как и положено в меру, но голову в плечи вжал и было видно, что свой косяк он признаёт. Да, признаёт, но это вовсе не значит, что обоснованные оправдания небольшой оплошности неуместны.

— Товарищ следователь! — плутоватое лицо разгильдяя неуверенно кивнуло в сторону так и стоявшего у закрытой конвоиром двери Нику. — Да какая нам разница! Романенко мы завтра выпустим! Пусть еще сутки посидит, ему только на пользу будет! А сегодня давайте с этим придурком поработаем, ему всё равно еще лет пять баланду хлебать и клопов давить!

— Так, любезный? — мой ассистент уже совсем весело подмигнул напряженно слушавшему нашу перебранку цыгану. — Готов пострадать за товарищей? Года четыре?

— Зачем пострадать⁈ — неожиданно низким басом выдал он своё несогласие с позицией опера, — Я тоже на свободу хочу! У меня семья дома! Жена молодая…

При последних словах угревая сыпь на его физиономии начала наливаться малиновым светом. Ногу в домашнем стоптанном тапке он отставил в сторону, а своё, малым сроком беременное пузико вызывающе выпятил вперёд. Тем самым, очевидно, подчеркивая категорическое своё несогласие с отведённой ему ментами судьбой.

— Да ты не стой, как посторонний, ромалэ! — решил я немного разрядить обстановку, — Ты же здесь у себя дома! Проходи, присаживайся! — ткнул я зажатой в пальцах авторучкой в забетонированную в пол железную табуретку.

Нику тест не прошел и на «у себя дома» никак не отреагировал. Меня это порадовало. Вести разговор с ним будет куда проще, нежели бы он оказался интеллектуалом Латыповым из «Что? Где? Когда?».

Благодарно кивнув, цыган уселся напротив меня на жесткое каторжное сиденье. Продолжая смотреть на меня одновременно с недовольством и недоверием.

Чтобы клиент домыслил себе еще какой-нибудь кромешной дури, я решил немного потянуть время и начал неторопливо заполнять шапку протокола.

Какое-то время сын степей и кибиток сдерживался и ёрзал задницей по железной табуретке молча. И всё время неодобрительно косился на сонного Гриненко. Потом он на что-то решился и попытался сократить расстояние между собой и мной до интимно-доверительного. И машинально попытался придвинуть свой стационарный табурет поближе к столу. Разумеется, победить бетон и сталь у него не получилось. Он и его табуретка остались всё так же страшно далеки от следствия. Настолько, что решать со мной вопросы шепотом по-прежнему было невозможно. А бездельник Стас, смежив веки и беспечно откинув голову на «шубу» стены, всё так же пребывал в дрёме.

— Начальник! — чуть громче, чем шепотом и косясь на опера нежным материнским взглядом, как на только что заснувшего младенца, всем телом подался ко мне цыган Нику, — Начальник, поговорить надо! — он, уже не скрываясь, указал пальцем на моего помощника, а потом на дверь, — Надо! Ты не пожалеешь!

Я оторвался от заполнения протокола и недовольно посмотрел на поговорильщика.

Гражданин Радченко один в один повторил свою пантомиму, но уже в абсолютной тишине. В ответ я поморщился и недовольно покачал головой, показывая, что у меня и без разговоров с Нику всё хорошо.

— Не надо меня на четыре года, начальник! — цыган перестал изображать опереточного злодея и заговорил нормальным голосом, — И эту падаль Иоску отпускать с кичи не надо!

«Проснувшийся» Гриненко недоуменно крутил головой и хлопал ресницами. И я, тоже ничего не понимая, с ленивым раздражением разглядывал арестанта.

— Давай поговорим, начальник! — теперь уже не стыдясь свидетеля и ни от кого не скрываясь, предложил мне Нику Радченко, — Пусть он выйдет, а мы с тобой поговорим!

Цыган не поворачиваясь к моему ассистенту, пренебрежительно махнул в его сторону рукой. — Ты мне потом сам спасибо скажешь, начальник!

Наверняка полагая, что его многозначительная улыбка может прельстить не только Розу, барыга из табора на её широту не поскупился. Я, не отводя от цыгана сомневающегося взгляда, на несколько секунд задумался, а потом соблазнился и сдался.

— Сходи и закажи в спецчасти, чтобы нам к завтрашнему дню фотографии на всех четверых сделали! Все четверо в фас и в профиль! — распорядился я, поворотясь к Станиславу, — И скажи, что мы завтра после обеда со всеми четверыми работать будем!

Гриненко с лавки поднимался неохотно и не быстро. Всем видом показывая, как он не одобряет лишение его комфорта ради каприза какого-то зубчаниновского оборванца.

— Говори, чего хотел? — давая своей суровостью понять, насколько я недоволен цыганскими попытками манипулировать следствием.

— Начальник! — снова перешел на заговорщицкий шепот Нику, — Мне нельзя в тюрьму на четыре года, правду тебе говорю! — глаза цыгана сверкали как две лазерные указки, — Ты этого гаджё Иоску лучше посади! Его не на четыре года можно! Больше можно!