Заброшенный город

Вампиры-вегетарианцы

Город умирал медленно и незаметно, как умирают все маленькие города. Жизнь здесь не прекращалась — она просто истончалась день за днем, год за годом, просачиваясь сквозь трещины в асфальте, исчезая в пустых глазницах заброшенных заводских корпусов, растворяясь в сыром воздухе осенних вечеров.

Когда-то здесь была большая железнодорожная станция. Поезда останавливались каждый час, привозя и увозя людей, их надежды и мечты, разные грузы. Теперь через город проходили только два поезда дальнего следования — ночной и утренний. Они притормаживали ненадолго, будто боясь задержаться хоть на минуту дольше положенного, и спешили дальше, оставляя после себя гулкую пустоту и запах креозота от шпал.

На центральной площади высилась обветшалая статуя рабочего с молотом, словно забытый символ утраченной веры, бывшая гордость советских времен. Парадоксально — заводов и фабрик давно уже не было и в помине, а он все также бестолково махал своим молотом. Плитка вокруг него давно раскололась, а пыльные клумбы с сухими травами тянули свои мертвые стебли в никуда.

Но в центре еще теплилась какая-то активность. Работали магазины в первых этажах стандартных сталинок, горели вывески круглосуточных аптек, два раза в неделю крутили кино в бывшем Доме культуры. Но стоило отойти на пару кварталов — и город менялся неуловимо. Здесь время застыло где-то между девяностыми и нулевыми: те же облезлые пятиэтажки, разбитые детские площадки с покосившимися качелями, старушки на лавочках у подъездов.

По вечерам город погружался в вязкую тишину, нарушаемую только гулом редких машин да музыкой из окон. Молодежь собиралась у единственного круглосуточного супермаркета, не зная, куда себя деть. Кто-то еще строил планы уехать, но большинство давно уже смирились. Планы чаще всего так и оставались планами — город держал крепко, опутывая незримой паутиной привычки и безысходности.

А по ночам, когда гасли окна в панельных домах и затихали дворы, казалось, что город вообще перестает существовать. Растворяется в темноте, как мираж, оставляя после себя только память о том, чем он был когда-то, и смутное предчувствие того, чем он уже никогда не станет.

В этом городе время словно застыло. Его нищета, его запустение были не просто физическими — они впивались в души, превращая каждое утро в продолжение вчерашнего дня. Здесь даже ветер казался уставшим, когда метался по переулкам, поднимая мусор, как будто он хотел что-то изменить, но сдавался, осознавая тщетность своих попыток.

И в этом богом забытом месте начинается наша история.

На пятом этаже облупленной пятиэтажки, где подъезд пахнет смесью кошачьей мочи и выветрившейся краски, в обшарпанной однушке с советскими обоями, покрытыми пятнами времени, жили Гоша и Танька. Снимали за копейки у древней бабки, которая раз в месяц приходила за деньгами, качая головой и бормоча что-то про «молодежь нынче не та». Им было по двадцать пять, хотя лица давно выглядели старше — на которых печать этого городка лежала, как штамп, оставляющий след навсегда. Беспросветный быт, дешевые сигареты и нескончаемое: «будет лучше, но когда-нибудь, потом» — все это застыло в их глазах.

Гоша был тощим, с нервными движениями и вечной сигаретой, болтающейся в уголке рта. Волосы он стриг сам, машинкой, оставляя неровный ежик, а когда забывал постричься, носил шапку даже дома, скрывая растрепанные пряди. Его любимая одежда — потрепанная косуха с облупившимися шипами на плечах — теперь висела в углу, как напоминание о том времени, когда он был «на стиле». Гоша часто что-то мастерил — в основном чинил старую аудиотехнику, которую находил на мусорке или у местных «перекупов». Ради денег он и колонку перепаяет, и тетрис старый оживит.

Танька, наоборот, всегда была немного ярче. Красила волосы в кислотные цвета, пока они не начали выпадать от дешевых красок. Теперь носила затрапезный черный хвост, обрезанный наспех. На левом запястье у нее была выколота звездочка, почти стертая временем и мылом. Когда-то она умела ярко краситься, но теперь, как сама говорила, «надоело все это малевание». Она таскала длинные юбки и бесформенные свитера, которые сидели на ней странно, будто отбирались по принципу «что дали».

Когда-то они оба были частью шумной панковской тусовки. Это было весело, громко и... страшно. Гоша с удовольствием вспоминал «золотые» времена, как они ночами тусили в гаражах, пили дешевую «паленку» и слушали хрипящий магнитофон. Но время шло и тусовка редела. Димона нашли в подъезде с передозом, игла так и торчала из вены. Серого с Максом приняли менты на точке — пятнаха на двоих, привет на зону. Витек просто исчез — говорили, свалил в Питер, но никто точно не знал. Остальные постепенно растворились в сером мареве будней — кто спился, кто женился, кто просто перестал появляться. Танька, правда, вспоминала те же времена с тоской: «Сколько нас тогда было, Гош? Двадцать? Больше. А щас кто? Могила, зона, и в сухом остатке: два-три таких же, как мы».

Они остались вдвоем, как два облезших вороненка в пустом гнезде. Первое время пытались придумать что-то новое, но фантазии не хватало. Куда деваться, если жизнь вокруг сама как серый снег, липнет и не отряхивается? Гоша пробовал работать на СТО, но там его кинули с зарплатой. Танька пошла продавщицей в ларек, да не выдержала «убийственных» графиков — «сутки через сутки, как для рабов».

Теперь их дни были похожи друг на друга, как две пустые бутылки. Утром просыпались, лениво курили на кухне. Потом Гоша мог уйти «покрутиться», что обычно значило поискать, что можно перепродать. Танька задумчиво посмотрела в окно. Город за стеклом растворялся в сумерках, фонари еще не зажглись, и в этой мутной полутьме действительно можно было представить что угодно. Разговоры у них были короткие, отрывистые, с примесью городского сленга, матов и шуток, понятных только им двоим.

— Гош, ты когда шнур купишь для этого магнитофона? — спросила Танька, потягиваясь.

— Да щас, Тань, как бабки с неба посыплются, так и куплю, — отозвался он, щелкая зажигалкой. — Тут не до шнуров, тут вообще капец, еле на курево наскреб.

— Ну ты и нищеброд, — засмеялась она, но смех был глухим, каким-то усталым. — Может, нам податься в город побольше?

— Да там таких, как мы, вагон и маленькая тележка. Кто нас там ждет? А тут... хоть стены свои.

Слова «свои» звучали натужно, как плохо сыгранная роль. Ни дом, ни стены, ни город не были для них родными. Просто другого ничего не осталось.

На кухне, где столешница давно облупилась, а единственная лампочка едва светилась, Танька лениво размешивала дешевый растворимый кофе. Гоша ковырялся в старом магнитофоне, матерясь себе под нос. Разговор, как всегда, шел без цели.

На экране ноута показывали очередной сериал про вампиров — красивые люди в красивых интерьерах страдали от своего бессмертия и непомерной силы.

— Блин, задолбали, — Гоша отхлебнул пиво. — Вот скажи, нафига им это все? Типа, ты бессмертный, можешь делать что хочешь, а они ноют и ноют...

Танька затянулась сигаретой, выпуская дым в давно не мытое окно:

— Да потому что им скучно. Как нам. Только у них вечность впереди, а у нас просто дохера времени.

— Слышь, а ведь прикольно было бы...

— Что?

— Ну, типа, стать вампирами. Только не такими пафосными, как в кино.

Танька хмыкнула, но в глазах мелькнул интерес:

— И как ты себе это представляешь? Будешь бабок у подъезда кусать?

— Да не, я серьезно! — Гоша даже привстал со стула. — Вот смотри: все эти современные вампиры типа уже не пьют кровь, они там... этичные какие-то. Веганы, короче.