Надежный тыл

Я закрыла лицо руками, чувствуя, как меня трясет изнутри.

— Лик…. А если она…. Если она к этой…. Поехала?

— Ну тогда, — сверкнула глазами подруга, — им обеим пиздец!

25. Алина

Кира появилась в офисе в состоянии, которое иначе как паническим назвать было нельзя. Её буквально трясло — от страха, от истерики, от переполнявших эмоций. Когда водитель Николая ввёл её внутрь, я замерла, не ожидая, что она будет выглядеть настолько разбитой и растерянной.

Но то, что произошло дальше, ошеломило меня ещё больше.

Как только Кира увидела меня, она с ревом бросилась прямо ко мне. Слёзы катились по её щекам, а голос дрожал, вырываясь из горла как-то неестественно громко.

— Алина! — закричала она, вцепляясь в меня, как в спасательный круг.

Я растерянно замерла, чувствуя, как её руки судорожно хватаются за моё плечо. От этой неожиданной близости всё внутри смешалось: жалость, растерянность, и какое-то странное чувство ответственности, которое я не могла объяснить.

— Пей давай, — почти силой заставила я Киру, усаживая её на диван. Её руки всё ещё тряслись, но она взяла чашку и сделала несколько неровных глотков, всхлипывая между ними.

Николай, присевший на край стола Веры, наблюдал за нами. Его лицо было бледным, уставшим, но в глазах читалась твёрдость. Он долго смотрел на Киру, потом встал, подошёл ближе и опустился перед ней на корточки.

— Так, ребёнок, — начал он, глядя ей прямо в глаза, его голос был строгим, но не грубым. — Выкладывай, почему к матери и брату не хочешь?

Кира на мгновение замерла, её взгляд был испуганным, как у загнанного зверька. Она крепче прижала чашку к груди, словно это могла быть защита.

— Я… — начала она, но голос сорвался, и она зажмурилась, покачав головой. — Я не могу… Я не хочу туда!

— Почему? — не отпускал Николай, его тон стал чуть мягче, но он не собирался позволять ей уйти от ответа.

— Потому что Борька меня ненавидит! — выкрикнула она, резко подняв голову, в глазах читалась смесь злости и боли. — Потому что…

Она захлебнулась рыданиями, по её щекам текли слёзы.

— Потому что он папу боится, поэтому меня не трогал. А когда папы нет… — её голос дрожал, но она продолжала, — постоянно шпыняет! Я — дура, я — неумеха, я ничего не могу. Я папой манипулирую, я — ябеда…

Её голос сорвался, она всхлипнула громче и продолжила, будто наконец выливая всё, что годами держала в себе:

— Я — уродина! Мать постоянно меня контролирует: где я, куда пошла, зачем пошла, с кем пошла… Она проверяет телефон, читает мои переписки. А если я что-то не так сделаю — сразу истерика, крики. Они давят… Маму я люблю, она думает, что так для меня лучше, но….

Кира снова замолчала, судорожно вытирая слёзы рукавом.

— Но папы он всегда боялся, — прошептала она, её голос стал тихим, почти детским. — Поэтому терпимо было. А сейчас… — она снова всхлипнула, глядя мне прямо в глаза. — Алина, я не поеду домой!

— Так, ребенок, Борис тебя бил когда-нибудь? — продолжал выспрашивать Николай, и я поразилась его выдержке — самое меня уже серьезно потрясывало.

— Нет. Мог ухватить за шею, тряхнуть сильно, щипнуть…. Но не бил. Он папы как огня боялся, понимаете. Знал, что, если я пожалуюсь — ему конец. И все время шипел на меня. Так чтобы мама и папа не видели, не знали. Но папы сейчас нет…. И Лика эта… она его постоянно подначивает, меня считает…. Капризной, избалованной, никчемной эгоисткой. Постоянно матери говорит, что меня пороть надо, что я — неблагодарная тварь, истеричка. Понимаете? А Борька ее во всем слушает!

Николай бросил быстрый взгляд на Павловского, который стоял, прислонившись спиной к косяку кабинета, с перекрещенными на груди руками. Тот только отрицательно покачал головой.

— Чем дальше в лес… — пробормотал Дмитрий Антонович, будто размышляя вслух, и потёр виски.

— Кира, мама знала, про Бориса? — строго спросил Николай.

— Я пыталась ей сказать. Честно, пыталась! Но она всегда считала, что это наши внутренние разборки. И всегда вставала на его сторону. Всегда. А если делала ему замечание, но тогда мне потом доставалось еще больше. И так с самого детства: он напакостит, а свалит на меня! Мама… она любит меня, но когда дело касалось Бори — он всегда у нее прав был! И он всегда ее против меня настраивал!

— А отцу, отцу ты это говорила?

— Нет… — прошептала девочка. — Они с Борькой и так не ладили никогда…. Если бы я нажаловалась…. Папа его бы…. А виноватой я бы осталась…. Мама…. Она старалась все эти наши конфликты от папы подальше держать… Всегда говорила…. Что у них из-за нас ссоры. Из-за меня…. Что это я виновата, что они с папой ссорятся….

Я вздохнула, опускаясь рядом с Кирой.

— Кира… — начала я, стараясь придать голосу мягкость, чтобы хоть как-то успокоить её. — Мама любит тебя…

Кира вскинула на меня взгляд, полный слёз и боли.

— Да, Алина, любит! — её голос был резким, почти криком.

Она всхлипнула, сжала руки в кулаки, потом посмотрела куда-то в сторону.

— Я люблю её, сильно. Я скучаю по ней! Но когда Борис рядом, я для нее — не существую! Это они из-за меня…. Разошлись…. — она плакала и плакала. — Из-за меня! Я тебя обвиняла… а это — из-за меня!

Я замерла, не зная, что сказать, чувствуя, как перехватывает горло, а она продолжила, слова будто лились из неё, вырываясь с силой, накопленной за долгое время.

— Я когда раньше, дома, к нему приходила, мама мне всегда говорила, чтоб я отца не дергала. Что он устал, что я его отвлекаю…. Он ей возражал — они ругались. И я перестала…. А когда мы уехали…… Я папе всю кухню изгадила, пока училась готовить по твоим рецептам — он только смеялся и помогал убирать. Я ему три рубашки сожгла утюгом — а он меня обнимал. Он в доме всегда был сдержанным, почти молчаливым. А когда мы уехали, он стал совсем другим: более открытым, более живым. Говорил со мной, рассказывал, объяснял. Он даже ругает меня спокойно…. Только мне и самой его подводить не хочется…. Это все из-за меня! Из-за меня!

Кира сжала чашку сильнее, её голос дрожал, но она продолжала, глядя прямо на меня.

— Ты зубами скрипела, Алина. Думаешь, я не знаю? Но ты всегда честно отвечала на мои вопросы! На любой! И никогда мне в разговоре не отказывала! А мама?

Она замерла на мгновение, её лицо покраснело от сдерживаемого гнева.

— Я один раз ей про мальчика рассказала. Это было три года назад. Знаешь, что я услышала в ответ?

О, я могла догадаться….

— Она мне каждый день звонила, когда мы ушли. Думаешь она про меня или папу спрашивала? — Кира терла покрасневшие глаза и нос, — нет. Она говорила, какая ты…. Шалава! И Лике позволяла мне звонить и орать на меня! Чего я только не услышала: неблагодарная, эгоистка, бестолочь, моральная уродка, что от матери ушла…. А я ушла, потому что… потому что папу люблю! Я три дня в школе не была из-за температуры, а мама уже орала, что отец мне потакает во всем! Она даже разобраться не пыталась! Все Борьку мне в пример ставила, говорила, что я — предатель! Что не люблю ее! Может… — она заплакала еще сильнее, — может она и права…. Я не знаю, просто не знаю…. Это я виновата во всем!

— Вот тебе и счастливая семья, — внезапно раздался голос Виктора, который всё это время стоял у окна приёмной, глядя в него с задумчивым видом. — Надёжный, сука, тыл. Уют и домашняя кухня.

Его слова прозвучали холодно и отстранённо, но от этого их смысл бил ещё сильнее. Я подняла взгляд на него, видя в его лице смесь иронии и чего-то похожего на гнев.