Страница 6 из 87
Если сегодняшний вечер пройдёт так же, как предыдущие, я буду лежать в постели, плакать, пытаться решить, что делать дальше, притворяясь, что у меня есть выбор, вообще какой-то выбор, кроме как набрать три работы и работать до измождения практически всю оставшуюся жизнь, чтобы оплатить счета за лечение мамы. Врачи уже начали отказывать в лечении, пока я не согласилась заложить своё будущее и оформить счета на своё имя. Ну, теперь хотя бы меня не будут постоянно увольнять. Это депрессивно положительный аспект ситуации.
Монтелеон взмывал ввысь от грязной улицы — элегантный отель цвета слоновой кости в стиле бозар, украшенный замысловатой лепниной, обслуживаемый безупречными швейцарами, которые сопроводили меня внутрь. Зарегистрировавшись за стойкой администрации и заглянув во вращающийся бар и комнату отдыха «Карусель» (очень круто) и ресторан «Криолло» (мне совсем не по карману), я с удивлением обнаружила, что Джеймс Бальфур зарезервировал для меня весьма роскошные апартаменты. Адвокат не поскупился на мою поездку из Франкфорта, штат Индиана, до Нового Орлеана, дополнив билет в бизнес-класс покоями Юдоры Уэлти. Я в ошеломлённом молчании бродила из просторной спальни в мраморную ванную комнату с глубокой и широкой ванной, затем в уютную гостиную, откуда открывался вид на реку Миссисипи, время от времени останавливалась, чтобы провести блуждающей рукой по холодным кристаллам лампы, по плюшевому вельвету кресла.
Мы с мамой никогда не могли похвастаться многим, а теперь я стояла в номере элегантного отеля в стиле Старого Света, отделанного антиквариатом и люстрами, а далее мне предстояла поездка в маленький городок в нескольких часах от Нового Орлеана, где (по словам мистера Бальфура) недавно умерла моя далекая родственница, оставившая мне наследство, которое адвокат не желал обсуждать по телефону.
Я испытывала беспокойство, пока мистер Бальфур не пояснил, что это моя родственница по материнской линии. Мама никогда не говорила о семье. Я ничего не знала о моих бабушках и дедушках с обеих сторон, и один из немногих фактов, которые я знала (точнее, подозревала с высокой степенью вероятности, и по тому, что мама говорила о моём отце, и по тому, чего она не говорила) — что он был причиной, по которой мы первые пятнадцать лет моей жизни находились в бегах, постоянно переезжали из одного маленького городка в другой, в соседний штат, затем на три штата вверх, потом на штат ниже в новый город, всегда оставаясь на северо-востоке страны, обычно в средне-западных фермерских регионах или у изножья гор Западной Вирджинии.
Одно лишь упоминание моего отца вызывало в глазах моей матери тьму, которая оставалась там на несколько дней. Затем что-то произошло (я полагаю, он умер, и она узнала об этом), и мы начали дольше задерживаться на одном месте. 11 и 12 классы я закончила в одной и той же школе в Браунсбурге, штат Индиана, где когда-то проучилась часть четвёртого класса, а также весь седьмой.
Когда мистер Бальфур настоял, чтобы я приехала на встречу с ним, и я убедилась в существовании его фирмы и города (хотя и про то, и про другое в интернете было мало информации), я решила, что мне нечего терять, зато я могу что-либо получить. Вполне возможно, что дальняя родственница со стороны мамы оставила мне что-то.
Отчаянно нуждаясь в отвлечении от скорби, а также не желая проводить ещё одну ночь в тесной, лишённой мебели студии, которую я сняла после пожара и где ворочалась на надувном матрасе на полу, я решила, что вполне возможно, пусть и не очень вероятно, что поездка может принести мне небольшую финансовую прибыль. Это мне определённо не помешает. Когда останки Джоанны Грей были найдены, пусть они и были в разы меньше полноценного тела, похоронное бюро всё равно содрало с меня полную цену за кремацию, тем самым почти обнулив мои сбережения.
Я бросила на кровать сумку со своими вещами, повесила в шкаф немногочисленную одежду, поставила туалетные принадлежности в ванной и бережно водрузила на комод урну с маминым прахом. Это всё, что осталось у меня от неё, и я не желала оставлять это в безликой пустой студии, не могла погасить иррациональный страх, что кто-то отнимет у меня и это тоже. Присев на край ванной, я закрыла лицо ладонями, изнывая от желания впервые за многие недели забраться в настоящую кровать, где я буду тихо плакать, пока измождение не уступит место беспокойному сну.
Ещё мучительнее испытываемого мною горя были постыдные волны облегчения, которые периодически накатывали на меня, ибо пожар, унёсший жизнь моей матери, также положил конец моим беспрестанным, гложущим страхам о том, какую часть её тела рак может атаковать в следующий раз, как сильно она будет страдать, насколько болезненнее станет её жизнь и моя тоже. Продвинется ли рак в её мозг, как и заверяли нас доктора. Она так ужасно боялась этого, как и я сама. Дела у нас обстояли плохо и непременно должны были ухудшиться до того, как всё закончилось бы.
Но не ухудшились.
Всё просто оборвалось посреди пути, резко и без ожидания, как закладка, оставленная в середине книги на прикроватной тумбочке, которую мы всерьёз планировали дочитать. Я была так сосредоточена на смерти, которая точно приближалась к маме, что ни разу и не думала, что какая-то другая смерть может отнять её у меня намного раньше. Это несправедливо. Хрень полная. Временами это вызывало во мне такую злость, что казалось, будто моя голова может взорваться. Меня обдурили; её украли у меня до назначенного времени. Я понимала параметры нашей жизни: у мамы рак, и жить ей оставалось как минимум ещё один год. У нас имелись планы на это время. Мы не получили того затяжного прощания, которое ожидали. Она обещала рассказать мне больше о моём отце, сказала, что до её смерти мне нужно кое-что узнать о Греях.
«Благословение», — думала я в итоге в осоловелых, притуплённых часах рассвета, когда уже выплакалась досуха. Я знала об ужасах, которые будущее уготовило для неё, для нас обеих, если бы она продолжила жить.
И всё же есть благословения, которые свежевали до самой кости.
«Ты обязана пообещать мне, — начала настаивать мама в последние месяцы, — что ты не будешь оплакивать меня, когда я умру. Ты уже заплатила слишком высокую цену. Живи, моя дорогая Зо. Живи. Хоть раз в жизни побудь безответственной. Оформи банкротство и хватайся за любую возможность, которая тебе подвернётся. Найди мужа, роди детей. Ты будешь такой изумительной матерью!»
Мама отчаянно хотела до смерти подержать на руках внука или внучку, ярко представляла это себе. Она ясно дала понять, что ничуть не возражает, если я рожу ребёнка без мужа на горизонте. Мы жили бы одни, три поколения женщин Грей. До того, как она так сильно заболела, я часто думала, что однажды так и сделаю. Я любила нашу жизнь. Куда бы мы ни приехали, в каком бы городе ни основались, мы всегда находили клочок земли, разбивали сад, подыскивали какую-то работу. Я любила нашу с ней связь, её оптимистичный взгляд на мир, какими бы тяжёлыми ни были обстоятельства, и мне не терпелось стать матерью. Я представляла, что радость от появления моего ребёнка на свет может затмить все другие радости, и я бы что угодно сделала ради своей дочери или сына, заплатила бы любую цену, чтобы видеть, как она или он вырастают сильными и процветают, любя и будучи любимыми. И тяга разделить этот опыт с моей матерью ощущалась практически неудержимой в моей крови.
Но Джоанна Грей, тихая и благодарная за множество даров в жизни, преследуемая и гонимая, но всё же оживлённая и добрая, хрупкая телом, но грозная по воле, никогда не возьмёт на руки внука или внучку. Я не смогла исполнить это желание и бесчисленное множество других. Я не смогла спасти её. Я не смогла выполнить долг преданности и быть возле неё, держать её за руку, заверять в том, как глубоко она любима, и что она лучшая из матерей, чтобы последние слова, которые она услышит на этой земле, согрели её сердце и успокоили её душу. Я не смогла нежно отпустить её в вечный сон.