Страница 5 из 87
Мою мать как будто наконец-то целиком и полностью стёрли из жизни, из которой мы так усердно пытались себя стереть, раз за разом, пока бежали из города в город, стараясь не оставлять за собой ни единого следа. Вынести такое было невозможно. У меня не осталось даже ни клочка её одежды. Ничего, во что можно было бы уткнуться носом, вдохнуть запах женщины, которая подарила мне жизнь — изысканный парфюм безопасности, любви, родства, дома. Ничего, чтобы вспоминать её или прижимать к сердцу, рыдая.
Всё… прах.
— Твоя мама умерла от отравления дымом задолго до того, как пламя добралось до неё, — мягко сказал Том.
Снова сжав руки в кулаки, я слабо и горько улыбнулась в ответ на доброту его лжи. Том Харрис был хорошим человеком.
Но я-то знала.
То, что я почувствовала в кабинете мистера Шуманна — это смерть, которую перенесла моя мать. Ощущение, что моё тело вот-вот вспыхнет, теснота и жар в лёгких, которые горели, будто покрытые волдырями, и отказывались раздуваться, едкий запах дыма и горький вкус пепла на языке. Каким бы необъяснимым это ни было, я испытала смерть своей матери, будто любовь наша была столь глубокой, столь сильной, что я эмпатически, в меньшей степени разделила последние ужасные моменты её жизни. Я не могла найти другого объяснения тому, что я перенесла в тот самый момент, когда пожар пожирал наш дом.
Моя мама умерла не лёгкой смертью.
Как и ведьмы в стародавние времена, Джоанна Грей сгорела заживо.
— Мама, — прошептала я и начала плакать.
Глава 2
Алисдейр
Раньше я носил своё прошлое, терновый венец, мантию раскаяния.
Я убивал тех, кто не заслуживал смерти, жаждая того, что они имели, и забирая то, что никогда не должно было стать моим, грабя и не оглядываясь назад. Бездушный, я молотом пробивал себе путь сквозь века, растирая в пыль всё, что не покорилось моей воле.
Теперь, не имея ничего, кроме времени, чтобы поразмыслить над теми столетиями, я вижу себя тем, кто я и что я есть, и знаю, что заслужил свою судьбу. Впрочем, ещё не от рук моего врага, ибо враг мой не лучше меня. По правде говоря, мой враг заслуживает куда большего наказания.
И всё же раньше мы друг друга стоили.
Мне кажется, если бы люди оказались в одиночном заключении, как я, и были вынуждены провести наедине с собой достаточно много времени, они бы либо погрузились в отчаяние и положили конец своему жалкому существованию, либо прозрели, чёрт возьми, и эволюционировали.
С отчаянием я встретился не по своей воле; меня, пинающегося и брыкающегося, втащили в эту тёмную, пожирающую воронку, пока не настало время, когда я жаждал лишь одного — прекратить своё существование. Освобождение, в котором мне навсегда отказано.
Я поносил отчаяние, презирал его, воспринимая его как и любую эмоцию: как слабость. Я боролся с ним, размахивая своим могучим молотом, чтобы уничтожить его.
Чем сильнее я сражался, тем ожесточённее становилось отчаяние.
Наконец, измучившись битвой, устав закрывать глаза, чтобы не видеть обломки своей жизни, я бросил молот и открыл их. Широко.
Бездна отчаяния уставилась на меня, а я уставился в ответ, не дрогнув. А потом, фыркнув от смеха, я прыгнул в эту бездонную глотку безумия.
К моему удивлению, я обнаружил, что у бездны есть дно, и в глубине этого беспощадного ущелья я нашёл тихое место.
Там я пришёл к пониманию, что не нужно сражаться с отчаянием.
Сквозь него нужно идти особым образом. Шагать наискось, словно проходя по поверхности зыбучих песков, и если продолжать шагать наискось, это превратится в своего рода инстинктивный танец, что старше самого времени. Танец, что пронесёт тебя над мгновением, сквозь тёмную ночь твоей души к рассвету.
Ибо по мере того, как дух твой движется этими медленными, проверенными шагами, известными с рождения, шагами, впечатанными в самую суть твоего существа, ты начинаешь вспоминать лучшее о том, кто ты, кем мог бы быть при иных обстоятельствах, и кем всё ещё можешь стать, потому что это возможно (с каждым хрупким свежим рассветом, когда ты делаешь вдох) — выбрать снова.
Невозможно, однако, выковать новый путь, неся на себе груз из самонаказания, сожаления о деяниях, которые нельзя отменить. Ты должен оставить прошлое, никогда не забытое, вечно являющееся частью твоей натуры, но лишь как кокон, предшествовавший появлению бабочки.
Некоторые считают, что неподвижность и танец противоположны.
Они — две стороны одной монеты, и монета эта — валюта жизни.
Ты должен научиться быть неподвижным. Ты должен помнить танец.
Затем, чтобы сделать нечто большее, чем просто существовать — чтобы по-настоящему жить — ты должен научиться делать и то, и другое одновременно.
Молодая ведьма, что подходит к Уотч-хилл, в совершенстве овладела неподвижностью.
Но не научилась танцевать. Она даже не слышит музыку в своей крови.
Мой враг поджидает её.
Гада забавляет, что неоперившаяся Кайлех ни разу меня не увидит, хотя она и будет смотреть на меня.
Я — тот, кто однажды был воином, которого боялись больше всех на любом поле битвы, в любом столетии — бессилен помочь ей, и скоро она узнает жизнь такой, какой знаю её я.
Ад, которому нет конца.
Глава 3
10 апреля, воскресенье
Когда мой рейс приземлился в Новом Орлеане, я представляла собой комок тёмных, спутанных эмоций. Со дня пожара они бесконтрольно бушевали. Прагматичная, уравновешенная Зо исчезла без следа. Из пепла огненной могилы моей матери восстало нечто дикое.
Ужасные, совершенно необъяснимые ощущения, которые я испытала, каким-то образом разделив смерть моей матери, больше не возвращались ко мне, но сварливая драконица, зародившаяся в моём нутре в тот момент, не уходила и не успокаивалась. Вместо этого она с каждым минувшим днём становилась вспыльчивее и переменчивее. Я списывала это капризное инферно на скорбь, как в последнее время делала со всем.
Вечернее небо имело оттенки индиго и лиловой орхидеи, а город, посеребрённый недавним дождём, состоял из лавандовой зернистости, бугенвиллей, неоновых вывесок и нежно разлагающейся архитектуры. Пока мы ехали по узким мощёным улочкам до отеля Монтелеон, в котором мне предстояло провести ночь перед отъездом в Дивинити, штат Луизиана завтра днём, я слушала, как таксист перечисляет все места в городе, которых я должна избегать. Новый Орлеан был волшебным местом, с бесчисленными удовольствиями, которыми можно насладиться, но таксист предупреждал, что одинокой путешественнице надо избегать определённых уголков города. Я мысленно запомнила эти уголки, хотя едва ли планировала покидать отель.