Красный волк

– А у нас тоже новости! Представляешь, Тия видела господина Ирн-шина! Нам дали разрешение пойти домой и забрать свои вещи!

Тут уже всего актерского мастерства Уна не хватило. Он поморщился, представив, как будет собирать тюки тряпья, как будет набивать ими тележку, точно баба-старьевщица. Это было отвратительно – до рези в животе, и он захотел сказать первую за весь вечер правду, но тут Тия посмотрела на него внимательно и предупреждающе. Так разговаривать одними лишь глазами умел только отец. Пришлось снова растягивать губы в улыбке, Да и чего уж тут выделываться? Ему, может, ничего и не надо, но не ходить же сестрам раздетыми? На его жалованье одеть двух девушек – задача та еще.

И он сказал:

– Ну, почему нет?

Уже оказавшись перед остывшим трупом своего старого дома, Ун вспомнил это самое «Почему нет?» и смог на него ответить: вот поэтому. Дом был выпотрошен. И потрошила его не ловкая рука охотника или даже мясника, но жестокого ребенка: его как будто истерзали для забавы. Мебель перевернута, сдвинута, в столовой все стулья лежат на полу, а на столе стояли пустые тарелки, точно обед должен был вот-вот начаться. Ун хорошо помнил эти тарелки с синей каемкой – им было черт знает сколько лет. Он провел пальцем по краю одной и тут же брезгливо отдернул руку, маша ей и пытаясь избавиться от серой влажной пыли. Ему не нужно было есть из этих тарелок, но от одной мысли, что когда-то он из них ел, а теперь они вот такие — на языке появился привкус пыли.

Охранник негромко хмыкнул у него за спиной. Ун из принципа не стал оборачиваться. К ним приставили сторожей, что за мелочное унижение! Как будто дети Рена пришли сюда, чтобы набить карманы столовым серебром и вынести за пазухой большие часы из гостиной. Они знали, что все здесь теперь принадлежит империи и забрать они могут немногое и только личное. Как можно было подумать, что он и сестры станут пытаться воровать у, по сути, его величества?

«Это не первое и не последнее унижение, – подумал Ун, медленно поднимаясь на второй этаж, – не надо их радовать мольбами и жалобами».

На самом деле, ему очень хотелось заглянуть в кабинет отца, но какой-то голосок внутри шепнул: «Это было бы неблагоразумно», — и он свернул в жилое крыло.

Тия и Кару все еще возились в своих комнатах, охранник теперь уже поравнялся с Уном и спросил озадаченно:

– А вы ничего не хотите забрать?

«Тебе только объяснения не давал, что я хочу, а что – нет», – подумал Ун, и, надеясь, что это избавит его от необходимости отвечать на какие-либо вопросы, открыл дверь своей старой спальни. После поступления в училище он старался не ночевать здесь, ему, маленькому, ничего не знавшему дурачку, необъявленное противостояние с отцом казалось очень серьезной вещью. Он вообще оставался ребенком слишком долго.

В его спальне все оказалось не лучше, чем в остальных комнатах и коридорах. Шкаф открыт, перед ним завалы одежды, рубашки свисают как будто обрывки разорванной кожи, книги на полу – все открыты, словно каждую внимательно пролистали прежде чем откинуть в сторону.

Ун прошел к столу, без жалости наступая на тетради и бумаги. Нет, все-таки надо захватить что-нибудь на память, чтобы в потоке счетоводских дней не забыть, кем он был, кем были все они. Он сдвинул носком ботинка несколько книг, под тонким, смятым пособием по правописанию мелькнуло синее и зеленое. «Надо же, – удивился Ун, – неужели и правда не выкинул?». Он наклонился и поднял криво нарисованное лесное озеро, надломленное ровно по середине. Старую соренскую картинку вытащили из рамки, да так и бросили.

– Вот это заберу и хватит.

Он повернулся и заметил с каким любопытством смотрит на его находку охранник, потом, изобразив безразличие, свернул картину в трубочку и сунул ее в карман.

– И все? – удивился сторож.

Ун пожал плечами и вышел в коридор. Здесь уже топталась Тия, прижимая к груди небольшой, но плотный сверток. Пятна у нее на щеках потемнели, нижняя губа чуть выпятилась вперед.

– Все вывернули, – прошептала она.

Ун кивнул.

– Вот же гады, – сестра посмотрела на двух сторожей, которые теперь переговаривались о чем-то у комнаты Кару, – и этот еще, надсмотрщик! Собраться спокойно не дал, все под руку совался! Но ничего. Мы еще им покажем!

Ун снова кивнул. Покажут, ой как покажут! Сегодня вечером поужинают, а завтра с утра, не договариваясь ни о чем вслух, решат никогда больше не вспоминать об этом дне. И об этих раанах.

– ...Не многовато ли это? Отправлять на такое дело целых трех охранников. Смешно даже.

Тия все говорила и говорила, и Ун уже хотел отвлечь ее на какую-нибудь постороннюю тему, но тут из своей бывшей спальни вылетела Кару. Лицо у нее было красное, под стать волосам, она прижимала к груди ворох толком не свернутых вещей, роняя исподнее. За ней со смехом вышел охранник. Кару. Кару, Кару... Как же легко ее было напугать или смутить, причем каким-нибудь пустяком. Все-таки хорошо, что нашелся этот музыкант. Она не создана для испытаний или суровой жизни. Ун посмотрел на смеющегося охранника с усталым раздражением, приготовился вежливо, но настойчиво попросить его заткнуться, и тут этот здоровый лоб сказал что-то своим товарищам. Сказал негромко, не рассчитывая, что кто-то из бывших хозяев услышит, но Ун услышал. Что именно сказал этот хряк он не запомнил. Да это было и неважно.

Ун просто был рад видеть, как охранник согнулся, и как кровь из его сломанного носа брызнула на стену. Он успел ударить еще дважды, прежде чем его схватили, а перед тем оказался на полу — смог извернуться и пнуть болтуна со всей силы. Правда, целил в голову, а попал в шею – но тоже неплохо.

Что-то там в хряке хрустнуло. Да как хрустнуло! Как сухие ветки хрустят в шторм.

Так бы слушал и слушал.

Глава ХХ

Ун лежал на койке и смотрел в обшарпанный потолок камеры. Сторожа не стали бить по лицу, но на этом их милосердие и закончилось. Они мастерски отходили его по животу и ребрам, так что в первые часы даже дышать было больно. Но прошло полдня, телу стало как будто легче, только вот душу начало скрести мерзкое осознание собственной глупости.

Сторожа! Разумеется, это были никакие не сторожа. Сыскари тайной службы его величества собственной персоны. И следили они не за столовым серебром. Они ждали, что он или кто-то из сестер полезет в какой-нибудь стенной сейф за шкафом, начнет вытаскивать и тут же жечь или рвать бумаги, касавшиеся заговора.. Они хотели получить несуществующие бумаги из несуществующих сейфов, замешенные в несуществующей измене. Ун горько усмехнулся. Не будь он так погружен в самокопание, то сложил бы два и два и понял все с самого начала. Но получилось, как получилось.

Ун приподнялся на локтях, что-то кольнуло в груди и он замер. Боль утихла. Он подождал с минуту и медленно сел. Теперь хором заныли позвонки, бока, шея. Утешало только одно: тюремный доктор его осмотрел и убедился, что никаких переломов нет. Это главное, а боль пройдет, хотя сейчас в это совсем не верилось. Он бы предпочел полежать еще, но жажда стала совсем уж невыносимой. Графин с водой и кружку надсмотрщик оставил на откидном столе у противоположной стены. Нарочно что ли так далеко? Не могли оставить у койки? Ун, шипя сквозь зубы, свесил ноги с кровати, рывком поднялся, покачиваясь доковылял до стола и рухнул на табурет, не зная, за что хвататься – теперь в теле болела и зудела как будто каждая кость.