Торговцы Болью

– Послушай, чего ты все без толку мотаешься по коридорам нашего института? Ведь от простой

беготни толку мало. Вот если б при этом ты еще крылышками взмахивал, тогда, глядишь, и

взлетел бы,- и улыбнувшаяся.

Он был буквально сражен ее бестактностью и наглой, как ему показалось, выходкой, ибо она

знать не знала о сложностях проекта государственной важности, заказанного Академией наук

их институту, а уж последним-их отделу, в котором его опыт и знания играли далеко не

последнюю роль. Вот и сейчас, когда он нарвался на ее приветствие, он торопился на

совещание с директором института по поводу промежуточного отчета о проделанной работе и

его руки были заняты кипами бумаг и форматов.

– Несмышленая дура и к тому же нахалка,-подумал он и, притормозив свой ход, задержал на

ней удивленный взгляд, вслед за чем отвел его в сторону, не отозвавшись, прибавил шагу.- Так

мне и надо! Нечего держаться дружеского тона в общении с малознакомыми. И чего она

нарывается?

Вечером, в состоянии очередного приступа меланхолической хандры из-за отсутствия

электричества, газа, радио, передач телефонного сообщения и воды, он перебирал в памяти

все подробности столкновения с “нахалкой”, удивившей и поразившей его воображение.

Между тем, ничего, могущего дать ей повод к подобной выходке, не обнаруживалось и не

вспоминалось. И его все больше удивляло и поражало еще и ее как бы ясновидение, верней, еговидение. Она словно сидела в его мыслях, участвовала в его заботах и муках, и эта ее фраза

оборачивалась для него словно бы советом и выходом.

– Да, но если это даже и так, то как?- задавался он въедливым вопросом.- Легко сказать!

Взмахни крыльями и взлетишь! Но как?

Ему вспомнился ответ Микеланджело на вопрос, как ему удается создавать такие шедевры:

“Нет ничего проще, берешь камень и отсекаешь лишнее посредством молотка и зубила”.

Браво, браво! Конечно же, чрезвычайно просто и гениально. Пояснение великого мэтра ему

очень нравилось.

К великой радости и удивлению в тот вечер дали на некоторое время свет. По “останкину”

передавали разбор одного из последних кинофильмов-шедевров маэстро Кончаловского, на

тему жизни села в первые годы перестройки.

Особенно резануло ухо выступление одного сельского труженика, который выбранил маэстро

за то, что тот полностью искажает жизнь села и его обитателей, остерег его и напомнил, что те

кормят и поят его.

– Спасибо,- ответил маэстро,- я вас тоже.

И вот тут-то открылись шлюзы, тут-то и хлынула вода, тут-то и ощутил он прилив необычайной

энергии и силы, тут-то душа и принялась разгоняться все с большей и большей скоростью. Ну

конечно же,- браво, ей-Богу, браво!- ну конечно же и вы тоже кормите и зрителей и всех

людей, и даже, я бы сказал,- подчеркивал он про себя,- не и вы тоже, а вы, и только такие, как

вы, в первую очередь, кормят людей. Это ведь и есть пища души и ума, столь же необходимая

для жизнедеятельности организма всякого разумного существа, как и еда для желудка. Ай да, маэстро!- восхищался он, меж тем, как душа его продолжала набирать скорость, и ему

представилось, будто она разбегалась по некой взлетной полосе…тут вдруг, неожиданно

вспомнилось о встрече с нахалкой и в его мыслях подсознательно промелькнуло: а что, если и

в самом деле попробовать? И не успела мысль оформиться и закруглиться, как

самопроизвольно, откуда ни возьмись, выпустила из-под себя огромные крылья, несколько

небольших взмахов, и, о чудо! Свершилось! Душа оторвалась от взлетной полосы и взлетела.

Она еще набирала высоту, когда он с неземной радостью констатировал: есть, есть, черт

побери, есть социальный оргазм, и я его только что испытал!

Недолго пришлось ждать, и свет отключили, но и в темноте и холоде душа продолжала парить

в небесах, в один миг перед ним открылись все двери, в которые он так неистово бился

головой и до сих пор никак не прошибал.

И в темноте он отыскал и увидел столько света и красок, цветов и оттенков, сколько не видел

нигде и никогда в жизни.

В этот холодный вечер он ощутил столько тепла и жара, сколько, казалось ему, не испытывала

ни одна планета. Он загорелся неудержимым желанием как можно быстрее встретиться с

“нахалкой” и поблагодарить ее за ту радость, которую она подарила ему. Весь вечер, ночь и

следующий день до очередной встречи с ней он был одержим какой-то небесною радостью, душа его мурлыкала, а в сердце звенела сладостно-радостная мелодия.

– Привет! Знаешь, я люблю тебя…- выпалил он “нахалке” тотчас после того, как налетел на нее

по обычаю в коридоре института.

И не успев договорить, был остановлен.

– Что?-изумленно протянула она от неожиданности и растерянности и после недолгой паузы

добавила, с повышением голоса.-Дурак!

И, сделав резкий отворот-поворот от обидчика, разгневанная, направилась в канцелярию, занося на подпись текущие документы.

Ее последнее словцо привлекло внимание нескольких сотрудников, стоящих в конце коридора

и изумленно косящихся в их сторону.

Ему пришлось, стыдливо отведя от них взгляд, удалиться в противоположную сторону, печально согласившись: и вправду дурак!

Вспомнились и советы, вычитанные когда-то из некой брошюры о том, что, если хочешь кого-то унизить, оскорбить и в особенности до смерти напугать, нужно обратиться именно к этому

слова.

– Какая чушь!-отмахнулся он. Крылья, как-то сразу, разом, вмиг подсеклись, и он свалился

куда-то вниз, словно в дерьмо.

– Теперь я знаю и то, для чего нужно взлетать,- подумал он с усмешкою и ехидцей.

12/13.12.1994

ОРГАЗМ

Истинная свобода-в свободе слова, речи и письма-во взлете сердца.

С.Гелхвидзе

На протяжении вот уже многих лет он с тревогой замечал в себе тщету и бессмысленность

своих усилий, будь то на трудовом поприще, в семье или в общественной жизни, даже тогда, когда приходилось вкладывать в начатое дело максимум ума, усилий и сердца.

Нет, все-таки в жизни постоянно чего-то не хватало, чего-то недоставало, и поиски этого

неизвестного, недостающего чувства и ощущения приводили его то в ярость из-за

безуспешности поисков, то в усталость, опустошение и уныние вкупе с горечью безысходности

и невозможности успеха этих поисков. Единственное, что озаряло его душу и придавало

чуточку надежды, было то, что он ясно и четко отдавал себе отчет и был даже уверен, что путь

к этому загадочному открытию самого себя проходит в области не биологической, а

социальной.

Он знал, где искать, но что именно ищет, мог только догадываться. Был убежден в смежности

чувств биологического наслаждения с социальным, наконец молчаливо и настоятельно уверял

себя в несомненности догадки о том, что если существует и фиксируется оргазм

биологический, то неизбежен и непременен некий социальный, духовный оргазм, который, наподобие биологического, и даже в некотором смысле в еще большей степени, возможно, не

испытывается многими из людей, даже проживших долгую жизнь.

– Нет, раз меня так волнуют и мучают, не давая покоя, мои мысли и поиски этого

неизведанного, сулящие в некотором смысле нечто подобное радости открытия или общения с

человеком, то это не может не завершиться отысканием этого чуда, не может труд моего ума и

сердца, труд моей души пройти безрезультатно, как не оканчивается безрезультатно ни одно