Торговцы Болью

– Что-то новое!- отметил про себя и решил полюбопытствовать.

Дверь ларька оказалась запертой. Сквозь витрину виднелась женская одежда на плечиках.

Протискиваясь между прилавками колхозного рынка, отчасти интересуясь ценами на

продукты, Карло незаметно подошел к рядам, где торговали цветами:

– Как продаешь, отец, свои красные гвоздики?

– Как обычно в такой праздничный день,- назвал цену продавец и тут же добавил:- Тебе могу

сделать скидку.

– Не надо мне твоей скидки, лучше заверни мне этот букет покрасивее.

– Как, весь?

– Да, весь! ` – Вот это понимаю, настоящий мужчина!- восхитился обрадованный продавец.

Карло шел по улице в обнимку с букетом алых гвоздик и недоумевал.

– Боже, какой я дурак! Нет, это невозможно. В конце концов это неразумно. А разумно ли

неразумное?

Терзаясь сомнениями и внутренним противоборством, Карло подошел к широкой и высокой

двери и под звонком отыскал фамилию.

– Да, так и есть, эта фамилия! Значит, не ошибся,-подумал он.

Он еще несколько времени постоял перед дверью в оцепенении. Потом решился и позвонил

два раза в четыре такта: “Ве-ро-ни-ка”, “Ве-ро-ни-ка”. Так он звонил всегда, когда приходил к

ней в этот дом.

Ответа не последовало.

Карло вновь, точно так же, как и в первый раз, приложился к звонку.

Ответа опять не последовало.

Он подождал несколько минут, вновь повторил свое действие и вдруг почувствовал, как

сжалось в комок сердце, дрогнули колени и силы покинули тело.

– Вероника! Ну, где же ты?! Прошу тебя, приди и открой мне дверь. Я так соскучился и хочу

видеть тебя,-провизжал он беззвучно в изнемозжении и, как подкошенный, с букетом красной

радости и жизни, чуть-чуть склонился перед ее дверью в надежде уловить за нею хоть

малейший шорох, но тщетно.

Все было так же, как в прошлом, давно, когда она не открывала ему дверей своего сердца. Он

любил ее, и это ее забавляло. Прошло уже столько времени. Он уложил букет цветов возле ее

двери и направился к выходу.

– Во всем виноват этот злополучный удар по голове,- понурившись, вышел он из подъезда.-

Странно все-таки, у всех нормальных людей они отшибают память и желание, а у меня все

наоборот.

На улице по обычаю стоял неприятный и назойливый шум, визг сирен хаотично мечущихся

машин. Уличная жизнь била ключом.

Кто-то куда-то спешил, кто-то с кем-то переговаривался, кто-то что-то искал. Трезвый ум и

сторонний взгляд не могли оценить и понять происходящего вокруг и сейчас.

03.1990

ТОРГОВЦЫ БОЛЬЮ

Земля, Земля! Слишком зыбка эта родная твердь, чтобы стоять на ней подолгу на одном и том

же месте.

В этом случае она словно бы уходит, ускользает из-под ног, прогибается, проваливается под их

тяжестью, и посему перемещаться по ней лучше всего, пробегаясь, как вожделеется в песне со

словами: “босиком бы пробежаться по росе…” Так же и в жизни, остановка невозможна, и

подчас не успел прийти, укорениться на рабочем месте или ином биосоциальном жизненном

пространстве, а уже пора уходить. Оттого-то, должно быть, предполагал Том, и выигрывал он

всякий раз, когда уходить ему приходилось, именно когда приходилось. Впрочем, уход этот, чего греха таить, подготавливался всем течением социальных и жизненных обстоятельств.

Очередной из них неизменно оправдывался предстоящим, и лишь уходя, ему удавалось

остаться. Но уходил он не искусственно и не для того, чтоб остаться, а оставался оттого, что

приходилось поневоле, повынужденке уходить.

Он отдавал себе отчет в том, что однажды, наверное, надо будет или придется уйти и из

жизни.Возможно, он этим как-то подготавливал себя к будущему, вполне может быть, может

быть. Но при каждом уходе больней всего оказывалось расставанье с людьми, которых, в

общем-то, как он считал, если сосчитать, то раз-два и обчелся, в которых, однако оставалось по

живому, рваному кусочку его сердца. И если он и любил сию жизнь, то любовь была любовью

к этим людям. Порою любви, как выяснялось впоследствии, оказывалось для него

недостаточно, хотя теоретически Том с этим не соглашался, и тогда в дело вступала

несовместимость. Бывает же, два хороших человека встречаются, сближаются, влюбляются и

вдруг (это достоевское “вдруг”)…как говорится – не судьба. Впрочем, рано или поздно, как ни

тяжело, как ни больно – один из двух или из нескольких всегда уходит. И самым страшным для

Тома оборачивалось не то, что приходилось смириться с объективностью происходящего, а –

что ему успело даже полюбиться! – уходить поверженным, побежденным, и чем больше боли

он испытывал от этого чувства, тем сладостнее казалось ему это внутреннее ощущение. Ему

приходилось слышать, что когда неоднократно падаешь – научаешься падать, но что в это

влюбляешься – никогда. Более того, он часто нюхом улавливал невыгодную, проигрышную для

себя, ситуацию и словно назло себе влезал в нее с руками и ногами, весь целиком.

– Но почему?- часто спрашивал он себя и категорически не соглашался с собой, когда

отзывался на собственный вопрос: чтоб в возмещение расти внутри, изнутри.

Он не был ни мазохистом, ни меланхоликом, да и не неудачником, скорее, может быть, искателем-романтиком?

Может быть, может быть, во всяком случае этого сам он не знал. И почитал чаще всего себя

неудачником.

По ночам, именно по ночам, и чаще всего глубоким ночам, на него набегала волна

безысходности, и он медленно, но с все более и более заметно нарастающей скоростью

принимался метаться словно бы в замкнутом холодными, высокими, толстыми

железобетонными стенами, окружающем его социальном пространстве. И всякий раз снова и

снова открывал одну и ту же социальную формулу, дикую взаимосвязанность происходящего в

облекающей его сфере, в случае выпадения из ансамбля хотя бы одного события приводящую

к зыбкости и изменчивости, а то и распаду всего.

И тогда, выстрелом из пистолета в висок, гремело и прогрохатывало высшее изреченье, совет:

– Напиши, Том, об этом, напиши. Да, да! Именно сейчас вот. Встань и напиши-это тебя спасет.

Он часто следовал совету, голосу высшего начала и, бывало, всю ночь до утра-напролет, – а

порой и нередко, словно тоже назло себе, поддавался соблазну даже и при том, если и утром

и весь следующий день его ждали и подстерегали крайне серьезные дела на работе. Он не в

силах бывал отказывать себе в той радости, в том утешении и, можно сказать, наслаждении, которые впоследствии называл про себя “социальным оргазмом”, который, подобно бытию, которому он уподоблял этот феномен, не существовало никогда ни в прошлом, ни в будущем, а только в тот момент и всегда. И тогда звуки музыки и многоцветье света, запахи рек, лесов и

полей одной величавой волною разбивали вдребезги все ограды, вырывали, высвобождали из

плена, вплоть до следующего раза. Но когда он пренебрегая призывом, надеясь, что напишет о

посетивших его ощущеньях и помыслах завтра или в другое время, то терял, утрачивал

мгновенное свое сокровище, приобретение, забывал о нем, как об едином, целостном

организме, ибо оно, как и многое другое, с треском разлеталось на кусочки, разбивалось о те

могучие скалы, имя которым – быт. Можно было, конечно, впоследствии заняться их

реставрацией, собирая воедино частички, но то представлялось процессом искусственным и