Пиратки

22

— Эти пираты... – Дикон смеется, потирая висок, пока мы слушаем, как Пиратка и Бунтарь сражаются наверху, над нашими головами. — Чертовы кролики, – говорит он, зажав сигарету между пальцами. — Прямо как она.

Она.

Он смотрит на меня, когда я сижу в одном из мягких кресел в гостиной, а изголовье кровати бьется о стену.

Мы стояли на кухне, когда она вбежала. Мы слышали шаги на лестнице, приглушенные разговоры, споры, ощущение борьбы, поэтому мы стояли рядом, но потом раздались стоны.

И что-то похожее на крики, но это были хорошие крики. Такие, которые мужчины любят слышать, потому что они делают что-то правильное, а не что-то плохое.

Нам пора уходить.

Дилан Трент снова вскрикивает, и я закрываю глаза, почти вспоминая вкус таких стонов. Почти.

Уинслет Маккри не заслужила того веселья, которое она получила в этом доме.

— Просто... как... она, – воркует Дикон, улыбаясь мне. — В той комнате было так темно, что, по-моему, большую часть времени она не знала, кто из нас кто.

Он отводит взгляд от Дикона, вспоминая, как они с Уинслет впервые оказались вместе в той самой комнате, где сейчас находятся Дилан и Хантер.

Она знала, кто из них кто. Она всегда знала.

Он спускается по чердачной лестнице и, толкнув дверь, выходит в коридор наверху.

Дикон сидит у стены справа, между ванной и старой комнатой наших родителей. На нем зеленые армейские брюки и рубашка, одна рука висит над согнутым коленом.

Он опирается головой о стену и ухмыляется мне. В доме темно, буря убила электричество и фонари на улице. Луна даже не пробивает облака.

Я дергаю подбородком, предлагая ему прогуляться. Теперь моя очередь.

Его улыбка расширяется, и он сбегает по лестнице, но не выходит из дома. Он хочет это услышать.

Я останавливаюсь перед ее дверью, видя ее лишь мельком с тех пор, как несколько дней назад она была обменена на нас в ходе обмена пленными. Она знает, что я здесь, но я хотел, чтобы он сначала повеселился. Он заслужил это.

Открыв дверь, я стою в раме и вижу, как она садится в постели.

— Дикон? спрашивает она.

Ночь такая черная, что дождь не может найти даже пятнышка света. Он бьет в окно, и я вижу стол и кровать моего брата. Его картины на стене и красивые занавески. Он всегда проявлял больше всего инициативы, чтобы дом выглядел красиво. Его комната уютная. Она не должна ее занимать.

Я вхожу, закрываю за собой дверь и останавливаюсь у изножья кровати. Я беру ее простыню и осторожно натягиваю ее.

Она отпускает ее, и я вижу в темноте ее обнаженную грудь, живот и едва заметный намек на трусики.

Я вижу, как вздымается ее грудь, когда приходит осознание. Я больше, чем мой брат. — Ты, – говорит она.

Она встает с кровати, но я мгновенно оказываюсь рядом, хватаю фонарик и швыряю его за спину, в чертову стену.

Она закрывается руками. Она не прикрывается Диконом. Они оба одинаковы. Их сердца перестали работать, а может, и не работали, но теперь, когда она достаточно взрослая, чтобы расплачиваться за свои преступления, никто ее не отчитывает.

А я буду. Она будет уничтожена, когда покинет меня.

Подняв подбородок, она смотрит на меня. — Все знают о тебе, – насмехается она. — У тебя с мозгами не все в порядке, да? Ты раньше лежал в больнице? Мой отец сказал.

Я сжимаю челюсть так сильно, что становится больно.

Она обходит меня, заставляя повернуться.

— Все шепчутся о тебе, будто ты вампир или что-то в этом роде, – говорит она, – но я думаю, что ты, скорее всего, просто немного тупой. Ты можешь говорить, а?

Я хватаю ее за руки и вжимаю в стену, прижимая к себе.

Она опускает руки, проводя большим пальцем по сиське. — Ты этого хочешь? – воркует она. — Ты хочешь сделать это со мной? У тебя было не так много девушек в психушке, да?

Гребаная сучка.

Я тянусь слева от ее головы и хватаю книжную полку, оттаскивая ее от стены. Книги моего брата рассыпаются, мебель опрокидывается.

Я бью в дверь справа от нее и кручусь на месте, размахивая тумбочкой по комнате.

— О, вот и мужчина дома, – поет она. — Какой ты большой мужчина.

Я набрасываюсь на нее, держа ее чертову маленькую голову в своих руках, и все, что мне нужно сделать, это повернуть.

— Давай, – подбадривает она, но я чувствую, как дрожит ее тело. — Покончи с этим. Сделайте мне больно! Я знаю, вы оба этого хотите. Сделайте мне больно!

— Я не хочу, чтобы было больно, – рычу я ей в лицо. — Я хочу, чтобы все закончилось для тебя очень быстро, на самом деле.

Я не замечаю, что ее руки обхватили мои бицепсы, пока она не загибает пальцы глубже.

Мы прижимаемся друг к другу, и я жду, когда она начнет умолять. Плакать. Объяснять.

Извиниться за то, что она с ним сделала, потому что Фоллз всегда думает, что мы – дерьмо, которое можно бросить и скинуть.

Но когда я обнимаю ее, а она обнимает меня, я чувствую это в ее теле. Биение сердца. Боль. И голова, полная секретов, как и у всех нас.

Но ее гордость, ее эго и ее чертов рот...

Почему мой брат любил ее?

— Как кто-то может любить такую уродину? спрашиваю я ее.

Она замирает, и когда она говорит, я слышу печаль в ее голосе. — Они не любят.

Она не плачет, и я почти прижимаюсь к ней лбом.

Нет, не хотят. Никому не нужны испорченные люди.

Я опускаю руку, задирая подол ее трусиков, но она не отстраняется. Ее груди касаются моей груди, и я запускаю другую руку в ее волосы, желая затащить ее наверх. На чердак. Привязанной к моей кровати.

Но я целую ее в лоб и отпускаю. — Иди спать.

Я выхожу из комнаты, захлопываю за собой дверь и оставляю дом стоять под дождем.

— Вы видели здесь блондинку прошлой ночью? Дикон спрашивает. — Куинн, так ее называли?

У изголовья кровати наверху наступила тишина, но ни одна дверь пока не открывается.

— Издалека мне показалось, что это она, – говорит Дикон.

Но это шутка, потому что он знает, что это была не Уинслет.

Я беру у него сигарету и затягиваюсь. — Она владеет той пекарней, которая находится рядом с Карнавальной башней.

Я выдыхаю дым и иду на кухню, гася сигарету под краном. Бросаю окурок в мусорное ведро и вижу кофейную гущу в пакете. Она пользуется продуктами, которые я для нее купил.

— Она снова будет дома в мае, – говорит он, зная, что «Фростед» работает только летом.

Я избегаю его взгляда, открываю дверь на лестничную клетку и нажимаю на панель, чтобы открыть лестницу в подвал.

— Я хочу участвовать в этом, – умоляет он, словно у него на спине обезьянка. — Я хочу играть.

— Она слишком молода.

— Не так молода, как Уинслет, – замечает он, – а ты заставлял ее забираться к тебе в постель до школы и после.

— Хватит, – отрезаю я.

Мы слышим, как наверху закрывается дверь, и оба смотрим в потолок, когда шаги пересекают коридор и закрывают другую дверь.

— Этого недостаточно. Он понижает голос. — Я хочу больше. И больше. И еще больше.

Я хватаю его за воротник.

— Наша история еще не закончена, – умоляет он, отталкивая меня назад.