Пиратки

— Значит, у Самсона Флетчера на этой неделе в кармане на двадцать долларов меньше, потому что ты погряз в вечной подростковой черной туче "Жизнь просто отстой"?

Я закрываю глаза.

Господи Иисусе.

— Я пойду. Я выдыхаю. — Я сейчас пойду.

— Хороший мальчик, – отвечает он. — И потрать немного денег на ужин в "Брейкере". Малыш Хьюго только что завел еще одного ребенка. Я фыркаю, качая головой.

Но держу свой чертов рот на замке.

— Люблю тебя, – говорит он.

— Мм – хм.

И мы вешаем трубку.

Приняв душ, я натягиваю джинсы, футболку и свежую толстовку и, оставив девочек убирать дом, направляюсь через темнеющую улицу в парикмахерскую Флетчера.

Солнце садится, листья шумят, как бумага, разлетаясь по тротуару.

Как только я вхожу, Фэрроу начинает хихикать со своего кресла.

— Пошел ты, – бормочу я.

Это только заставляет его смеяться еще больше. Флетчер, семидесятичетырехлетний гаитянин, который все еще носит белый халат парикмахера, оставшийся с тех времен, проводит прямым концом по шее Фэрроу до подбородка.

Он поднимает взгляд на меня. — Стрижка?

— Я когда-нибудь хотел постричься?

У меня есть дела. Я прохожу мимо парней, сидящих на стульях вдоль окон, и достаю двадцатку. Бросаю ее на стойку перед зеркалом и беру ножницы, чтобы состричь локон и закончить работу.

Но Фэрроу огрызается: "Сядь на место. Этот человек зарабатывает на жизнь.

Я бросаю ножницы.

Он скажет Киарану, если я не останусь. Попробовать стоило.

Флетчер продолжает брить Фэрроу, пока играет какая-то песня Нэта Кинга Коула, потому что Самсон Флетчер только так и играет.

Я жестом показываю на бритву. — Ты собираешься стерилизовать ее, прежде чем использовать на мне?

— Что это значит? Фэрроу бормочет.

— Я знаю, где ты был, но ты не знаешь, где я был.

— Это что, мамина шутка? Я хихикаю, отходя к стене с фотографиями.

— Я не говорил, что это шутка.

Кэлвин и Ти-Си смеются вместе с ним, а я смотрю на старые фотографии, некоторые из них черно-белые, а некоторые с градиентным цветом 70-х и 80-х годов.

На всех снимках магазин заполнен парнями, некоторые из них в униформе для работы на фабрике, некоторые в костюмах, а некоторые с мальчиками, которым делают первые стрижки. На фотографиях запечатлены мужчины всех возрастов, сидящие на тех же местах, на которых сейчас сидят Ти-Си, Констин, Лука, Андерс и Кэлвин, и я замечаю ту же самую дорогу на улице; но на фотографиях она усеяна машинами и пешеходами, которые возвращаются домой или идут на работу.

Матери.

Семьи.

В те времена город был оживленным.

Я подхожу ближе и смотрю на одну из фотографий 80-х годов, судя по текстуре изображения. Мужчина, похожий на Фэрроу, стоит там с длинными волосами.

Светлые волосы до плеч, нависающие над его жесткими глазами, которые не приветствуют и не улыбаются фотографу.

Его жесткие зеленые глаза.

Как у моей мамы. И мои.

Как у Киарана.

На фотографии мой дедушка.

Я смотрю на Фэрроу, откинувшегося на спинку стула с закрытыми глазами и строгим лицом Пирса, сведшего брови.

Интересно, знает ли он?

— Не хочешь взять ей перекусить, Констин? спрашивает Фэрроу, пока Флетчер вытирает его лицо и наносит антисептик.

Я оглядываюсь на Констина и вижу, что он стоит у окна и смотрит на улицу.

Он не сводит с нее глаз весь день.

— Она, должно быть, голодна, – вклинивается Кэлвин. — Мы не оставили ей еды.

Не оставили?

А потом я не дал ей пообедать.

Черт.

Кресло Фэрроу откидывается, и он поднимается, втирая лосьон после бритья в кожу.

— Давай, сынок, – Флетчер дважды хлопает по спинке красного кожаного кресла.

Я подхожу, сажусь, и он тут же откидывает меня назад, доставая из грелки горячее полотенце.

Он разворачивает его и наклоняется, чтобы положить мне на лицо.

Я отшатываюсь. — Мне не нужно все это.

— Да, ты хочешь, – четко заявляет он. Он оборачивает полотенце вокруг моего лица, и я вынужден закрыть глаза, тепло струится по рукам, и это чертовски приятно.

— Ваше поколение , и поколение ваших родителей если уж на то пошло, – говорит он, – должны заново научиться тому, что жить – это искусство. Делать все с заботой и гордостью, а не на скорую руку, ради удобства. Понимаете?

— Я уверен, что у стариков вашего времени тоже были претензии к вашему поколению, – отвечает Ти-Си.

— Да, – отвечает Флетчер. — Они ненавидели нас, потому что мы боролись против сегрегации и Вьетнама, ты, маленькое дерьмо.

Слева от меня раздается тихий смех, но я не знаю, чей.

Флетчер надавливает на полотенце, заставляя его нагреваться, чтобы открыть мои поры, или что там, черт возьми, оно делает. Я не могу утверждать, что это не очень приятно. Мои нервы начинают успокаиваться впервые с тех пор, как они вчера поместили ее в этот дом.

— Делая одно маленькое дело с уважением, ты чувствуешь себя лучше, – объясняет Флетчер. — А если вы чувствуете себя лучше, то и день пройдет лучше. Как вы делаете что-то, так вы делаете все.

— Аминь, – говорит Фэрроу.

Снимая полотенце, Флетчер наливает в машинку немного горячей пены и распределяет ее между ладонями.

Он прижимается к ней, и я закрываю глаза, пока он покрывает теплом мои челюсти, щеки и шею.

Моя голова начинает высоко парить, и я выдыхаю все дыхание, которое сдерживал с момента ее появления. На самом деле это очень приятно.

— Весь твой мир может пойти коту под хвост, – продолжает он, – и все может обрушиться на твою голову разом, но ты все еще можешь заправить постель и побриться по-джентльменски.

— Да, черт возьми, – восклицает Кэлвин, и я слышу два удара по кругу, когда все стучат по чему-то в знак согласия.

Я знаю, почему моему дедушке всегда нравилось здесь жить. Дело в людях. Киаран был старой закалки задолго до того, как состарился, а жители Уэстона не любили перемен. У них не было отпуска на Карибы, так что если удовольствий в жизни меньше, то почему бы не делать их правильно? Они гуляют, играют в карты, а для детей главный вечер – поход за рожком мороженого за девяносто девять центов в " Village Drug Store".

Я слышал, что сказала Дилан на первом уроке, и она была права. Для них не существовало ничего другого.

И это сделало их единым целым.

Вот почему я приехал в Уэстон. Мы собираемся победить.

Я слышу, как закрывается маленькая крышка, а затем чувствую, как Флетчер кладет руку мне на скулу, натягивая кожу, прежде чем провести стерилизованной бритвой по моему лицу.

— Во сколько она легла спать прошлой ночью? спрашивает Фэрроу.

Констин отвечает: — Свет точно погасили к одиннадцати.

Да, так и было. Я обхватываю руками концы подлокотников. Констин тоже смотрел.

— Надо было поставить там камеры, говорит он.

— У нас не было времени, – возражает Фэрроу. — Я не думал, что у нас будет девушка, и уж точно не она.

— Кто-то мог бы сделать это сегодня вечером, указывает Констин. — Мы отвезем ее поесть, вернемся, заберем мотоциклыи. Мы можем не выпускать ее из дома часами.

— Я этого не слышу, – говорит мистер Флетчер, двигая челюстью.

— Я останусь с ней, – продолжает Констин. — Я тоже хочу отвезти ее к Брейкеру. Хочу, чтобы она привыкла оставаться со мной наедине.

Я сжимаю челюсть, бритва Флетчера соскальзывает, и я чувствую порез на коже.