Пиратки

Я начинаю улыбаться. Автомастерская.

Одна из больших красных дверей приподнята, в нее проникает дневной свет, и я вижу стереосистему 90 — х годов с двойной магнитолой и CD — чейнджером на рабочем столе у дальней стены.

Краска забрызгала все вокруг, грязные тряпки лежат на ящиках с инструментами, выброшенных автомобильных сиденьях и старом металлическом столе зеленого армейского цвета в углу.

Я вхожу, не видя пока ни учителей, ни учеников, и втягиваю в себя запахи, которые стали для меня такими же родными, как мамины духи. Промозглый, темный, мускусный. Грязное масло, кожаные сиденья и... Я глубоко вдыхаю. И шины.

Этот запах похож на одеяло. Мой отец всегда так пах.

Я двигаюсь к "Мустангу", но справа от меня раздается смех, и я оглядываюсь. В поле моего зрения в соседней комнате проходит один парень, потом другой, оба без футболок . Кто — то, кого я не вижу, включает музыку, и начинает звучать кавер — версия "Don't Fear the Reaper".

Хантер проносится мимо, и я отступаю назад, за дверь, через которую только что вошла, защищаясь.

Он ложится на скамью, упираясь ногами в пол, по одной ноге с каждой стороны, и тянется назад, чтобы взять штангу. Его грудь вздымается и опускается при каждом тяжелом вдохе, когда он качает штангу вверх и вниз, и все мои мышцы горят. Я давно не видела его без футболки. Изгибы и порезы его рук стали более выраженными, а живот напрягается, когда он поднимает штангу, ребра его пресса стали более глубокими и подтянутыми. Я берусь за ручку двери и поворачиваю шею в сторону, чтобы увидеть ограждение из цепей, окружающее их небольшую тренировочную площадку в центре комнаты. — Клетка, — бормочу я.

Я слышала об этом. Я сгибаю пальцы, чувствуя, как сжимаю цепь.

В уши доносятся звуки других машин — наверняка беговой дорожки, — но отсюда я почти ничего не вижу. Здесь хранят дорогое оборудование, чтобы запереть его.

Над головой раздается звонок, и я поднимаю голову. — Черт.

Звонок.

Я разворачиваюсь, выбегаю в коридор и трусцой поднимаюсь по лестнице. Опоздание на первый урок — это вход, а я не хочу опоздать на него. Я выбегаю в коридор и смотрю на свое расписание, чтобы понять, в каком кабинете я должна быть.

Два — ноль — два.

Следуя номерам кабинетов, я быстро бегу по школе — несколько учеников все еще задерживаются в коридорах. Я распахиваю дверь в класс и вбегаю внутрь, все ученики останавливаются и смотрят вверх.

Учитель на мгновение останавливается у доски, и я невольно замедляю взгляд, замечая, как его грудь идеально облегает синюю рубашку — оксфорд, заправленную в подогнанные хаки, и коричневый кожаный пояс на его талии. Мне кажется, что в Фоллз есть студенты, которые хотели бы, чтобы он преподавал там. Хотя ему, наверное, столько же лет, сколько и моему отцу.

После короткой паузы он скользит улыбкой, откидывает свои густые, темные волосы назад, закрывает их сверху и направляется к своему столу, проверяя ноутбук. — Дилан Трент, верно?

Я снова окидываю взглядом учеников, которых всего около двенадцати.

— Да, — наконец отвечаю я. — Простите, я опоздала.

— Присаживайтесь.

Он протягивает руку, направляя меня к пустой парте впереди, рядом с Мейсом. Я сажусь за стол, достаю блокнот и ручку, которые нашла утром.

— Я слышал, ты записалась добровольцем, — спрашивает учитель.

Мистер Бастьен, мне кажется, в расписании указано его имя, когда я смотрела.

— А разве я не должна была? поддразниваю я.

— Если вы планируете выполнять работу, думаю, все будет в порядке.

По комнате прокатываются тихие смешки, и я не думаю, что у меня все будет хорошо, даже если я сделаю всю работу.

Человек за моей спиной наклоняется ко мне, и его шепот ударяет меня по уху. — Мне нравится твоя куртка, — говорит он.

Люди постоянно это говорят.

Я засовываю кулаки в карманы, прижимая ее к телу.

Учитель двигается вокруг своего стола, между его пальцами все еще зажат незакрытый маркер, а в другом — лист бумаги.

— Соперничество Уэстона и Шелбурн — Фоллз и Сент — Мэттью — хороший пример того, о чем мы говорили на уроках, — говорит он мне. — Роль идеологии в конфликте. Как системы убеждений, пропаганда, религия, символы, флаги, цвета... могут организовать и мобилизовать массовые группы людей под видом гордости.

— Под видом? Я повторяю.

Как будто преданность не имеет смысла.

Я не должна обижаться. Такой оценкой он оскорбляет и своих учеников.

— Подумайте об этом, — продолжает он, полусидя на краю стола. — Если бы вы родились здесь, разве вы были бы заинтересованы в том, чтобы стать Пиратом?

— Нет, вы правы. Я киваю, беру ручку и растираю ее между пальцами. — Большинство христиан — христиане, потому что так их воспитали. Большинство американцев верны Америке, потому что здесь они родились. Я Пират, потому что...

— Потому что... — он нажимает.

Я молчу. Я не единственный ученик в этом классе. Кто — то еще может принять участие.

— Из — за твоих корней, — отвечает девушка слева от меня, возле окон. — Твои родители, твои друзья, твоя история...

Ручкой я обвожу восьмерку, которая уже была выгравирована на обложке моей тетради.

— Вы не подвергаете это сомнению, — продолжает она, — потому что то, что дает вам веру в себя, дает вам индивидуальность. Приятно что — то отстаивать. Носить ярлык и говорить: "Вот кто я такой", не обращая внимания на то, что ты всего лишь тот, кем тебя учили быть.

Я переворачиваю восьмерку, нарисованную кем — то другим, с синего на черный, все глубже зарываясь в картонную обложку.

— Как легко им было заставить тебя водить машину, которую водит твой папа, — говорит она мне, копаясь в себе, — и голосовать за политику твоего дяди, как только тебе исполнится восемнадцать.

— Разве здесь не то же самое? спрашивает нас учитель. — Цвета, соперничество, шалости?

— Ну и что, что так, — отвечает парень за моей спиной. — По крайней мере, мы об этом знаем.

Я крепко сжимаю ручку.

— И это весело, добавляет кто — то. — Это убивает время.

Уголок моего рта слегка поднимается.

Мейс смотрит на мистера Бастьена, подхватывая: — Знаешь, моя бабушка будет в ярости, что ты называешь религию пропагандой.

Она держит бутылку Hydro Flask и передает её девушке с другой стороны. Интересно, учитель может почувствовать запах рома в ней. Я его чувствую.

Мистер Бастьен встает и возвращается за свой стол. — Твоя бабушка может поговорить со мной об этом за ужином в воскресенье.

— Она снова пригласила тебя? — жалуется Мейс. — Нет…

Но мистер Бастьен продолжает. — Итак, что вы думаете? — спрашивает он класс. — Обратитесь к примерам, которые мы обсуждали на прошлой неделе. Рози Риветер, дядя Сэм, *Триумф воли*... многие из которых были направлены на воспитание молодежи, чтобы она думала определённым образом. Работала на государство в какой — то мере.

— Да, сто лет назад… — спорит один из парней.

— Социальные сети тогда! — вмешивается учитель.

— О, вот ещё… — ворчит другой студент.

— Как радио, как телевидение… — перечисляет Бастьен. — …Интернет соединяет мир, но делает это почти мгновенно, огромное количество влияния…

Они продолжают, но их слова и предположения продолжают крутиться у меня в голове.

…водить то, что водит твой папа, и голосовать за политику твоего дяди…

Как будто они лучше.

Почему люди так поступают? Почему они думают, что только у них есть глубокие мысли или осознанность, как будто остальные на самом деле не бодрствуют? Никто не является по — настоящему человеком, пока мы не узнаем его, не так ли?